Десятый самозванец
Шрифт:
Старый шинкарь в меховой безрукавке лениво посмотрел на протянутую копеечку и помотал головой в ермолке.
— Не треба.
— Как не треба? — удивился Тимофей. — Денег не треба?
— Таких — не треба, — уточнил шинкарь. — Кому рыбья чешуя нужна?
— Серебро-то настоящее, — опешил парень. — Куда мне с ним теперь? — поинтересовался он, готовясь к ответу вроде: «А туда и в это самое место…»
Хозяин, однако, не послал. Потрепав пейсы, заметил:
— Только, пан, если на талеры менять…
— Сколько за талер? — догадливо спросил Тимофей.
— Сто копеек, — невозмутимо ответствовал
— Да ни хрена себе! — возопил Конюхов, который за последние годы в руках больше пяти копеек и не держал. — Да на Москве талер не больше пятидесяти стоит.
— Ну, так вы, вельможные паны, на Москву и ступайте, — усмехнулся шинкарь. — А у нас — Польша.
Шинкарь по-русски говорил, как прирожденный москаль. Поставь его в Москве в кабак, так и за целовальника сойдет, если на пейсы не глядеть…
— Ладно, бери по семьдесят, — предложил Тимоха.
— Ну, — почесал шинкарь горло, вскинув козлиную бороду, — по девяносто.
Сошлись на восьмидесяти пяти.
Шинкарь, похоже, был в выигрыше. Он, стервец, хоть и говорит, что на русские копейки охотников нет, так врет. Граница-то рядом.
— Куда поедем? — поинтересовался Конюхов, обернувшись. За месяц, что провели в пути, он уже сносно сидел в седле.
Акундинов задумался. Действительно, пока были дома, то путь был один — в Польшу. Вот, приехали…
— А сам-то чего посоветуешь? — поинтересовался он у приятеля. — Куда ехать?
— Можно прямо в Краков, — предложил тот. — Тут ведь верст двести, не больше. Только что мы в Кракове-то делать будем?
— Как что? — пожал плечами Тимоха и принялся рассуждать. — На двор постоялый встанем — на тот, что получше. Денег у нас много. Себя в порядок приведем. Может — одежды новой купим. Лучше — не спешить. Осмотримся как следует. Ну а там потом — явимся прямо к крулю польскому. Так, мол, и так, принимайте…
— Ну как скажешь, — покладисто склонился к гриве коня Костка. — Мне-то все равно.
— Ну и славно! — заключил Тимофей. — Едем до круля!
Но до круля — польского короля доехать не удалось. На лесной дороге, между городками со смешными названиями Ясли и Санки, путь всадникам заступил крепкий мужик, одетый в овчинный полушубок мехом наружу, в высокой бараньей шапке и с дубиной в руках.
…Когда Тимофей очнулся, то услышал радостный голос Костки:
— Ну, слава тебе господи, жив! А я уж гадал — где б заступ найти, чтобы могилку вырыть. Костер вот топлю, чтобы земельку разморозить…
— Что со мной? — спросил Тимофей, чувствуя, что вместо головы — сплошная боль, и к тому же тошнит…
— Башка у тебя пробита, — деловито сообщил Конюхов. — Ну и ограбили нас. Все забрали — коней, одежу, деньги. Оставили только штаны да вот тряпки…
…Счастье, что зима в Польше не такая суровая, как в России. Но все равно — зима, лес… Конюхов, вечный забулдыга и верный товарищ, соорудил маленький шалаш и согревал друга своим телом, не давая замерзнуть. Ну а потом умудрился найти крестьянскую халупу и уговорить недоверчивого поляка перевезти раненого под крышу…
В мазанке, ушедшей в землю по самую крышу, было тесно — в ней была единственная комната с земляным полом, по которому сновали дети, бродил нахальный поросенок и кудахтали куры. Вместо
По ночам хозяйское ложе тряслось, норовя рассыпаться. Супруги Адамка и Гелька «кохались», не обращая внимания ни на детей, спавших рядом, ни на гостей. Дети были привыкшие и потому спокойно дрыхли. Русские спали внизу, под нарами. Когда сверху сыпались мусор и солома, то Костка вполголоса матюгался, а Акундинову было не до этого. Боль в раненой голове не желала уходить, а из-за головы не слушались и ноги. Конюхов, выудивший невесть откуда серебряную копеечку, отдал ее хозяину, попросив привести знахаря. «Чешуйку» хозяин оставил себе, а к лекарю пошел с куском сала и парой луковиц. Видимо, плата оказалась приемлемой, потому что пришел страшный одноглазый старик, который беспощадно отодрал от раны заскорузлые тряпки, промыл ее едкой травяной дрянью и засыпал золой из очага, а потом обмотал голову раненого куском старого, но чистого холста, выданного хозяйкой.
Знахарь честно отработал свое сало. Дня через два Тимофей сумел самостоятельно встать на ноги, а через три — поесть жидкой кашицы с прожилками мяса, сваренной хозяйкой из чего-то черного и непонятного.
Хуже всего были запахи. Конюхов «принюхался» быстро. Тимофей же не мог привыкнуть к дыму, стелющемуся по полу, запаху навоза и мочи, запаху собственной раны, которая смердела, как выгребная яма. В довершение всего поймал в волосах белесого червяка…
— Костка, глянь… — с испугом сказал он другу, показывая «добычу». — Это что же, умираю я, да? Меня же живьем едят…
— Ну, эка невидаль, червячки! — рассмеялся приятель, а потом обстоятельно разъяснил: — То, что червячки, — это хорошо. Они ранку чистят, плоть мертвую едят. Как съедят, сами сдохнут, а ты поправишься.
— Чешется! Аж спасу нет! — пожаловался Тимоха.
— Чешется? — обрадовался тот. — Это хорошо. Значит, хорошо едят, быстро!
Слова друга успокоили Тимофея. И, как ни странно, дела пошли лучше. Через несколько дней он уже сумел самостоятельно выходить во двор, где с наслаждением дышал свежим воздухом. И, наконец, когда голова перестала болеть, а мысли вместо того чтобы разбредаться, принялись укладываться в одну строку, решил-таки поговорить о случившемся. Сам-то он помнил немного.
— Как же так? Ну ладно, грабить решили, так и грабили бы. А убивать-то зачем?
— Так сам виноват, — хмыкнул Конюхов. — Ты помнишь, как мужика-то того хотел конем потоптать?
— Не очень.
— Потоптать-то не потоптал, но сшибить — сшиб. Ну а потом и саблю вытащил. Верно, решил, что тать-то всего один, а их там человек десять, если не больше.
— Зарубил кого? — с надеждой спросил Тимофей.
— Ну, как же, — засмеялся Костка. — Ежели зарубил бы, так они бы нас живыми и не оставили. Я сам-то и сопротивляться не стал, так мне по шее только и дали да пнули пару раз. Не стал бы ты за саблю хвататься, то пограбили бы да отпустили. Вот один из них тебя дубиной с шипом железным и вдарил… Вроде по ухваткам да по гонору — атаман ихний. Я уж думал — помрешь. Но ничего, выжил. А крови-то у тебя из головы вылилось! Еле-еле тряпками завязал.