Десну перешли батальоны

Десняк Алексей

Тогда подтолкнули к Шульцу старого Марка, низенького, с маленьким плоским лицом, в стеганых штанах и длинной, грязной полотняной рубахе.

Переводчик спросил:

— Где сын?

— Я ничего не знаю, — прошамкал Марко. Шульц взмахнул стеком. Марка бросили на землю, ударили шомполом по спине. Старик дернулся, вытянул ноги и затих. Солдат бил его по животу, по голове. Марко едва слышно стонал. Потом Шульц еще раз взмахнул стеком. Взвод выстроился, окружил арестованных и вышел со двора. Следом за взводом, запрудив всю улицу, двигалась толпа. В передних рядах шла Марьянка, поддерживая мать Малышенко. Шульц опасливо оглядывался и, наконец,

приказал солдатам дать залп в воздух. Люди остановились, сбившись в кучу, но потом опять пошли вслед за взводом.

Арестованных немцы отвели в погреб под школой. У дверей поставили часового. Толпа не расходилась.

Шульц подозвал переводчика:

— Скажи — стрелять буду…

* * *

В полдень немцы согнали крестьян к церкви на сход. На паперти стояли Писарчук, Варивода, Маргела, Лука Орищенко и поп Маркиан. Шульц, размахивая стеком, шагал взад и вперед. У паперти стоял навытяжку ординарец. Вдоль ограды выстроились вооруженные немцы. Люди входили на погост и сразу попадали в кольцо. Озираясь по сторонам, они боязливо жались друг к другу. Вместе со своими соседями стоял рослый Ананий Тяжкий, озабоченный и невеселый. Яков Кутный прислонился к вербе, заложил руки за спину, изрытое оспою лицо было темным и гневным. Свирид Сорока как-то особенно долго сворачивал цыгарку, исподлобья наблюдая за равномерно шагавшим по паперти Шульцем. Шуршавый прошептал Дорошу Яковенко:

— Слышали, в Макошине новости… Наследники графа Мусина-Пушкина требуют, чтобы крестьяне заплатили деньги за имущество. Вы думаете — мало денег! Ого!.. Сорок две тысячи да семьсот восемьдесят один рубль. Еще и один! Что будет народ делать?..

Новость сразу облетела сход. Это известие потрясло всех. Кто-то шепотом рассказал еще одну новость. Сядринский помещик тоже требует денег за сожженный дом. Люди не подчинились немцам, и немцы сожгли село… Боровичане растерялись. С испугом посматривали на вооруженных немцев: не для того ли и боровичан созвали сюда?

В ворота прошли Бровченко и Муся. Осмотрелись, стали неподалеку от Анания. Пришла Марьянка, остановилась возле Муси.

— Не слыхали, для чего народ сгоняют? — Марьянка дотронулась до руки Бровченко.

— Контрибуцией, верно, пахнет.

Марьянка пожала плечами. Она этого слова не знала. Решила молча ждать.

К паперти, с трудом сгибая ноги, проковылял Соболевский в сопровождении Глафиры Платоновны и Владимира Викторовича. Шульц ответил на их приветствие едва заметным кивком.

Писарчук поздоровался с Владимиром Викторовичем и попросил передать Шульцу, что крестьяне уже собрались. Шульц выслушал Рыхлова, закурил сигару и опять зашагал взад и вперед.

— Начнем, граждане, — сняв шапку, выкрикнул Писарчук. Никто не ответил. — С вами будет говорить пан немецкий офицер!

Шульц остановился посреди паперти. Прищурив глаза, посмотрел на собравшихся. На него из-под насупленных бровей уставились сотни глаз. Шульц сделал такое движение головой, словно ему тесен был воротник, и перевел взгляд на солдат. Немцы, замкнув кольцо, стояли навытяжку. Вдруг Шульц что-то крикнул по-немецки и замахал стеком. Крестьяне все так же молча смотрели на него.

— Шапки! — выкрикнул Рыхлов.

Поднялись руки — одни торопливо, другие медленно, и немецкий офицер увидел чубатые, непричесанные, лысые, седые головы. Шульц усмехнулся краешком тонких губ и стал,

размахивая стеком, что-то выкрикивать. Крестьяне, кроме единственного слова «большевик», ничего не поняли из криков Шульца и смотрели на Рыхлова, ожидая объяснений. Наконец, Шульц закончил свою речь. Рыхлов ее перевел:

— Мы, немцы, пришли к вам, как ваши друзья! — так сказал господин офицер. — После беспорядка и ужасов войны мы, немцы, хотим дать вам возможность мирно работать на ваших полях. — Рыхлов помолчал, наблюдая за тем, какое впечатление произвели эти слова. Крестьяне стояли молча, не поднимая головы. Рыхлов кашлянул и, повысив голос, продолжал: — Господин немецкий офицер предупреждает, что за поддержку большевиков будет расстреливать! — Рыхлов опять помолчал. — У кого есть какое-нибудь оружие, чтобы сейчас же после схода принес в штаб! Будут обыскивать и, если найдут оружие, тоже будут расстреливать… В селе нет власти, господину офицеру не с кем вести свои дела, поэтому он предлагает вам избрать старосту.

Тихо-тихо стояли люди. Изредка кто-нибудь приглушенно кашлял в кулак. Вдруг из толпы раздался хриплый голос:

— Почему это немцы последнюю скотинку со двора уводят?

Все сразу обернулись. Дорош Яковенко, опустив голову, неприязненно смотрел на Рыхлова. Ветер трепал густые волосы Дороша, и они падали на глаза. Шульц немедленно спросил у Рыхлова, что сказал Дорош. Владимир Викторович перевел. Шульц неторопливо спустился с паперти и, размахивая стеком, направился к Дорошу. Шел Шульц мелкими шажками, попыхивал сигарой и не сводил серых глаз с головы Дороша. Толпа расступалась перед Шульцем и провожала его фигуру налитыми кровью глазами.

— Черт его побери… — громко прошептал Кирей.

Шульц подошел к Дорошу, смерил его взглядом с ног до головы, пустил сигарный дым в лицо. Дорош отвернулся и помахал рукой, прогоняя густой клубок дыма. Шульц поднял руку в лайковой перчатке и ударил Дороша по лицу. Толпа охнула. Дорош схватился за рот. По пальцам на бороду стекала кровь.

— За что?

Шульц ударил еще раз. Дорош упал. Шульц что-то крикнул своим солдатам и вернулся на паперть.

К упавшему подбежало трое немцев, они схватили его под руки и потащили с погоста в штаб.

Долго смотрели крестьяне вслед Дорошу.

— О-о, этот наведет порядок! — громко сказал Рыхлов, обращаясь к тестю.

Бровченко услыхал эти слова и, задыхаясь, прошептал Мусе:

— Инквизиторы!

Марьянка опять не поняла этого слова.

Рыхлов пошептался с Шульцем, потом крикнул толпе:

— Господин офицер советует избрать старостой Писарчука. Поднимайте руки!

Поднялось и сразу же опустилось несколько рук. Одним взглядом Шульц обвел сход и что-то крикнул. Солдаты шагнули вперед. Рук поднялось больше. Шульц удовлетворенно усмехнулся.

— Теперь слово имеет Платон Антонович! — объявил Писарчук.

Соболевский с трудом взобрался на паперть. Несколько раз кашлянул и сказал:

— Клуню мою сожгли — это тысяча рублей! Готовые дрова из лесу развезли по домам — это пять тысяч рублей! Трезора убили — это пятьсот рублей… До следующего воскресенья верните мне деньги: девять тысяч пятьсот рублей. Слышали?

— Слушались большевиков, люди добрые, так платите! Разве я не говорил, не водитесь с Надводнюком! Вот и радуйтесь теперь! Мы с Вариводой разбросим, сколько кому на двор, и объявим вам. А теперь идите и живите мирно, помните, что офицер — человек сурьезный, — пригрозил Писарчук.