Десну перешли батальоны
Шрифт:
Один из них вытащил из лежавшей во дворе кучи веток хворостину и ударил свинью. Свинья завизжала и кинулась в саж. Немец рассердился, полез за ней и опять выгнал свинью во двор. Из хаты выбежало трое детей и женщина.
— Деточки, гоните ее в хлев, гоните! — женщина забежала вперед: — Чу-чу, в хлев, чу-чу, чу-чу!
— Цурюк! [6] — заорал немец и приставил штык к груди женщины.
Двое других погнали свинью к воротам, но она повернула в сторону и подалась обратно в хлев. Рослый немец щелкнул затвором, прицелился
6
Назад!
— Убили, убили…
Оба мальчика и девочка испуганно жались к отцу.
— Цурюк! — немец грубо схватил женщину за руку и оттащил. Двое других взяли свинью за ноги и поволокли со двора. Следом за ними по земле легла полоска крови.
— Пан, гельд, гельд! — немец протянул Дорошу несколько серебряных монет. Дорош зажал их в руке, упал на бревна и заплакал.
— Гутес швайн!.. — кричали немцы возле штаба.
Капрал в серой фуражке с высокой тульей, во френче и легком плаще поверх френча, лихо подкручивал первые, еще не тронутые бритвой маленькие усики и наклонялся с седла к бричке, в которой сидели Рыхлов и Глафира Платоновна.
— Я рад, что имею честь сопровождать вас, — говорил он по-немецки, показывая рукой на Боровичи.
Владимир Викторович вежливо кланялся, прижимая руку к сердцу, а Глафира Платоновна подносила к глазам платочек. В передней бричке поднимался на больные ноги и смотрел на гору Платон Антонович. Он недовольно покашливал: вместо клуни на горе стояли обугленные столбы.
— Б-рр… Они мне ее отстроят, они мне отстроят!.. — и погрозил палкой.
Капрал подъехал к нему. Приложил руку к козырьку.
— О-о, положитесь на войско великого кайзера!
Владимир Викторович заискивающе смотрел на капрала, гарцевавшего на лошади перед его тестем, и, многозначительно улыбаясь в усы, шепотом говорил жене:
— Какая уверенность в своих силах. Посмотри, Глафира, на этих сынов Германии! — он кивнул на десяток верховых, ехавших в нескольких шагах позади брички. — Они о революции и не думают. Идут, куда их пошлет кайзер. Господин Бломберг!
Капрал остановил лошадь.
— Я — в восторге, вообще я сегодня очень взволнован! Мы вам очень, очень благодарны за помощь и, наконец, за то, что вы нас сопровождаете…
— Я рад в точности выполнить приказ моего командования.
Бричка поднялась на гору. Немецкий патруль, стоявший на углу улицы, успел сообщить в штаб о прибытии гостей. Из школы на улицу высыпали немцы. На крыльцо вышел стройный офицер, во френче, небольших галифе и желтых крагах. Он стоял, отставив ногу, зажав толстую сигару зубами, хлопал стеком по ботинку. Маленькие глазки дольше, чем следовало, задержались на фигуре Глафиры Платоновны.
Он едва-едва поклонился капралу, выслушивая его рапорт.
Рыхлов соскочил с брички и подошел к офицеру:
— Разрешите мне, господин офицер, выразить вам мою благодарность
Левой рукой офицер выхватил из зубов сигару, а правую протянул Рыхлову.
— Тронут вашей благодарностью. С кем имею честь познакомиться?
— Кадровый офицер, дворянин Рыхлов. Прошу — моя жена! — Офицер подбежал к бричке, скользнул быстрым взглядом по полному лицу Глафиры Платоновны, поднес ее руку к своим тонким губам.
— Генрих Шульц.
— У вас такое поэтическое имя, — произнесла она первый попавшийся комплимент. — Надеюсь, что вы, господин офицер, почтите нас сегодня своим присутствием на маленьком банкете в честь вас — наших избавителей.
— О-о, я очень над, очень рад! — еще раз поклонился Шульц и, выпрямившись, пошел знакомиться с Соболевским.
— Какая вежливость, культурность! — с восхищением говорил Владимир Викторович, когда они въезжали в усадьбу. Глафира Платоновна не слушала. На нее тяжелое впечатление произвел вид пожарища.
Вечером в гостиной Соболевского собрались: надушенный Шульц, с неизменной сигарой в зубах, Платон Антонович — выбритый и умытый с дороги, Владимир Викторович в форменном офицерском френче, Глафира Платоновна, Ксана, Муся, Татьяна Платоновна и Петр Варфоломеевич — в военном костюме, но без погонов. Он держался несколько в стороне. Ему очень хотелось узнать планы оккупантов, оттого он и согласился присутствовать на банкете. Петр Варфоломеевич, насупившись, разглядывал заставленный яствами и напитками стол и прислушивался к самоуверенным словам Шульца. Офицер, забросив ногу на ногу, развалился в кресле-качалке, курил, пуская колечками дым, и с насмешливыми нотками в голосе говорил Ксане и Владимиру Викторовичу:
— Россия — великая страна, но Россия — глупая страна! В России десятина земли дает тридцать пудов хлеба. Тридцать пудов!.. Смешно!.. Вы не умеете хозяйничать. Пустите в украинские степи нас, немцев, мы вам покажем, как надо брать с вашей земли хлеб. О-о, мы засыпали бы Европу хлебом!.. Переведите Платону Антоновичу! — обратился он к Ксане.
— У вас наука, прогресс, господин Шульц, — подобострастно склонял голову Рыхлов.
Бровченко думал: «Немец прав — мой тесть умел промотать деньги, а в хозяйстве разбирался, как я в китайской грамоте».
Шульц продолжал:
— Донбасс! Что такое ваш Донбасс? Это — миллионы золотых марок! Это — основа европейской индустрии! А вы и тут плохо хозяйничаете, не умеете! Техника у вас допотопная! — Шульц обнажил два ряда безупречно белых зубов. — Пусть придут сюда немцы, и вы увидите чудеса! Пусть сядет здесь наш герр Крупп, и вы не узнаете вашего Донбасса… Какие у вас леса!.. О-о, ваши полесские леса! У вас нет даже дорог! Как можно так жить? — он пожал плечами. Ярко блеснули осыпанные золотом погоны. Бровченко подумал: «Этот немец изучил всю географию Украины… Вы, верно, глаза свои проглядели, господа немцы, поглядывая на Украину. Лакомый кусочек».