Десну перешли батальоны
Шрифт:
— Боже, боже!.. Что делается с Россией? Они сходят с ума… Мужики, хамы своими лаптями втаптывают в грязь честь и имя лучших людей страны! И этот мужицкий офицер стал их приспешником… Россия, куда ты идешь? Где тот, кто выведет тебя на прежнюю дорогу?.. Отзовись, и я первый пойду под твое благословение. Где ты? — выкрикивал Владимир Викторович, кидая в чемодан свои вещи. Его руки дрожали, дергались. Он мял костюмы, белье и беспорядочно втискивал все это в чемоданы и сундуки. — Поскорее отсюда, поскорее в город, где есть войска,
Соболевский, вернувшись со схода, застал Рыхлова уже собравшимся в дорогу.
Куда вы? — как осиновый лист задрожал Платон Антонович.
— Владимир! — испуганно вскрикнула Глафира Платоновна.
— Немедленно собирайтесь! Немедленно! Уедем от этих бандитов! Разве вы не видите, что здесь делается? P-революция… убьют…
Этого панического утверждения было достаточно. Все бросились к комодам и гардеробам, начали набивать чемоданы, связывать узлы. На пол летели книги в кожаных переплетах с золотым тиснением, летели подушки, падали на пол флаконы духов, вазы, сервизы, в суете опрокидывали мебель, рассыпали бумаги. Соболевских подгонял страх за собственную жизнь, страх перед теми, кто еще вчера покорно гнул спину.
Глафира Платоновна всхлипывала и складывала в чемоданы всякую чепуху: альбомы, фотографии, фарфоровых зайчиков, цветочные вазочки. Владимир Викторович сердито орал:
— Не делай глупостей, Глафира! — и решительно выбрасывал все эти вещи из чемодана. Глафира Платоновна еще громче плакала и, подобрав выброшенное Рыхловым, снова набивала чемоданы, а Рыхлов опять все это выбрасывал на пол и орал еще сильнее.
— Марьянка, помоги барыне укладывать вещи! — крикнул он наконец.
Прибежала Марьянка и все, что ни попадалось под руку, совала в чемоданы.
Вдруг Нина Дмитриевна опустилась на стул и заявила:
— Я никуда не поеду.
Оторопевший Рыхлов посмотрел на тещу.
— Мама, не болтайте глупостей. Быстрее!
— Не поеду! Я нажила это добро — и теперь бросить его на разграбление? Не поеду!
— Жизнь дороже, мама!
— Не поеду! Они не посмеют! — решительно заявила Нина Дмитриевна. — Мы будем с Марьянкой стеречь. Будем, Марьянка?
Марьянка, не ответив, вышла из комнаты.
Вечерело. Накрапывал дождь. Глухо завывал ветер в саду. Огня не зажигали. В комнатах было грязно, набросано, словно после погрома. Сидор подал к крыльцу две пары лучших лошадей. Сидор и Марьянка выносили вещи и укладывали их в брички. Соболевские перед отъездом присели. Женщины обнялись и зарыдали. Платон Антонович всхлипывал. Ноги у него подкашивались. Рыхлов, сцепив зубы, проверял револьвер.
— Готово! — доложил Сидор.
— Ну, поехали. Остаетесь, мама?
— Остаюсь.
— Да хранит вас бог! — Владимир Викторович нагнулся, поцеловал ее в голову и вышел быстро из комнаты.
— Может быть, поедешь, Нина? — простонал Соболевский.
— Нет, Платон, я остаюсь стеречь.
Они поцеловались,
— Мама! Береги мои вещи! — кричала из темноты Глафира Платоновна.
Сидор дернул вожжи, глухо зацокали колеса. Бричка выкатилась со двора.
— Из собственного гнезда бегу, — горестно покачал головой Соболевский и подумал: «Скоро ли я вернусь?»
В ответ ему стонал осенний ветер.
Глава седьмая
Через несколько дней после собрания в усадьбу Соболевских прибежала Харитина Межова, отвела дочку в сторону и, задыхаясь, прошептала:
— Марьянка, люди дрова панские возят!.. Надо бы и нам. Щепки ведь нет на зиму!
Марьянка быстро одела свитку, накинула платок на голову и потащила мать со двора. Они побежали в комитет. Временно комитет помещался в здании школы, в сенях. Бояр разбирал бумаги, а рядом разговаривали Надводнюк и Клесун.
— Дмитро Тихонович, люди дрова возят… — подошла к столу Марьянка.
Харитина стояла на пороге и просительно смотрела на присутствующих.
— Чего вы там остановились, тетка Харитина? Подойдите ближе!
Харитина боязливо приблизилась к столу. К Федору Трофимовичу, бывало, придешь, — стой по ту сторону порога.
— Дровишек бы на зиму… — сказала она тихо.
— Дрова надо брать. Идите и возите.
— У нас и лошади нет… Муж мой старался, старался, но уж когда нагайками засекли его казаки, то где там мне… — безнадежно махнула рукой Харитина. По ее морщинистому лицу побежали слезы.
Павло что-то шепотом спросил у Бояра. Тот кивнул.
— Вы идите домой, а мы с Марьянкой поедем в лес. Лошадь даст Бояр, — сказал Павло.
— Спасибо вам, век не забуду! Вот когда и меня, бедную вдову, пожалели люди! — и пошла к дверям.
Через полчаса Павло с Марьянкой ехали в лес. Павло сидел, свесив с телеги ноги. Он украдкой поглядывал на Марьянку. Выросла она за эти два года. Когда его мобилизовали на фронт, она пасла стадо у кулаков. А теперь — взрослая девушка. Какие глаза у нее черные, как черешни, блестят. И сама, как цветок, расцветает… Марьянка в свою очередь поглядывала на Павла. Давно ли он, возвращаясь с работы, дразнил у панских ворот Трезора?.. На войне побыл. Фронтовик. В комитет его люди избрали. И красивый он, возмужал.
— Как паны поживают, Марьянка? — спросил Павло.
Марьянка удивленно подняла на него глаза.
— Ты что, с неба свалился? Старый пан, Глафира и Рыхлов удрали ночью после собрания, а старуха осталась. Говорит: «Умру возле своего добра!» Вас, комитетчиков, клянет. Большевиками называет. День и ночь, змея, шипит в углу.
— Куда же они удрали?
— Не сказали мне.
Павло помолчал. «Испугались! Не хотелось, верно, насиженные гнезда бросать?» — усмехнулся.