Державный плотник
Шрифт:
– А кто из вас так весело пел?
– улыбнулся он.
Солдаты замялись было, но простоватый богатырь Теренька выступил вперед и сказал:
– Это они меня передразнивали, ваша милость.
И он указал на певцов.
– За что ж они тебя передразнивали?
– засмеялся князь.
– Что я бытта, хочу женитца.
– Что ж, дело доброе, добудем Нарву, тогда и женим тебя. Прощайте, молодцы, - сказал князь, удаляясь, и прибавил: - Песельникам по две чары, а жениху - три.
Солдаты были в восторге.
– Ну так, братцы, пой! Боярин похвалил, да
– Ин и вправду, заводи, Гурин.
– Какую заводить-то?
– Ивушку, чтобы горла-те мы все опрастали.
И Гурин "завел" высоко-высоко:
Ивушка, ивушка, зеленая моя!Солдатские "горла" подхватили, голоса все более и более крепли, и воодушевление особенно охватило всех, когда дело дошло до "бояр, ехавших из Новагорода".
Ехали бояре из Новагорода, Срубили ивушку под самый корешок, Сделали из ивушки два они весла Два весла-весельца, третью лодочку косну, Взяли-подхватили красну девицу с собой…– Ну, братцы, в Нарве, поди, всех воробьев распужали, - сказал, подходя, один семеновец.
– Да мы не даром поем: за пенье зелено вино жрем, - сказал Гурин.
– Ой ли! На каки таки денежки? Да тутай и кружала нету.
– Мы завтрея гуляем у самово боярина, князь Иван Юрьевича Трубецкова.
– Поддай, поддай жару, Гуря!
Гурин поддавал с высвистом:
Стали оне девицу спрашивати Спрашивати, разговаривати: "Что же ты, девица, не весела сидишь…"– Бояре, бояре едут! Как бы не тово, - убежал к своим семеновец.
Это ехали осматривать работы князь Яков Федорович Долгорукий, [37] имеретинский царевич Александр и Автаном Михайлович Головин. [38]
37
Яков Федорович Долгорукий (1639 1720), князь, сподвижник Петра, его доверенное лицо. Участник Азовских походов. В 1700 - 1710 гг.
– в шведском плену.
38
Автаном (правильно: Автамон) Михайлович Головин - генерал, участник Азовских походов, двоюродный брат Федора Александровича Головина, руководителя внешней политики при Петре, фельдмаршала.
Вдруг среди работавших послышались голоса:
– Государь едет, государь едет!
Петр возвращался с морского берега радостный, возбужденный.
– Государь в духе, море видел, - улыбнулся Яков Долгорукий.
– Ему бы хоть поглядеть на море, и то сыт по горло, - заметил Головин.
– Ну, не говори, Автаном Михалыч, -
Царь увидел своих вождей и направился к ним.
11
На Москве тем временем князь-кесарь продолжал свое застеночное дело.
Одним из наиболее крупных зверей, уловленных князь-кесарем, оказался упоминаемый в предыдущих главах друг Талицкого, тоже из ученых светил школы знаменитого протопопа Аввакума, иконник Ивашка Савин. У него при обыске найдены и подлинные сочинения Талицкого.
Привели Ивашку пред светлые очи князь-кесаря. Сухое лицо иконника, напоминавшее старинный закоптелый образ, и стоячие глаза выдавали упорство фанатика.
– С вором Гришкой Талицким в знаемости был ли?
– спросил Ромодановский.
– Был, не отрекаюсь; вместе Богу работали, - отвечал иконник.
– И с оным Гришкою в единомыслии был же?
– Был и в единомыслии.
Ромодановский глянул на иконника такими глазами, которых в Преображенском приказе никто не выдерживал. Иконник Ивашка выдержал.
– И слышал от Гришки воровские его на великого государя с поношением хульные слова?
– Слышал, - не запирался допрашиваемый.
Ромодановского поразила смелость иконописного лица.
– И воровские его, Гришкины, тетрати чел?
– Чел.
– И усмотря в воровских его тетратех государю многие укорительные слова, государю и святейшему патриарху не известил?
– Точно, не известил.
Князь-кесарь начал терять терпение.
– И ты его, Гришку, поймав, ко мне не привел по "слову и делу".
– Не привел… И то я учинил для того, чтоб он, Григорий, от меня не заплакал, и в том я перед государем виноват.
Ромодановский порывисто встал:
– С ним, я вижу, всухомятку негоже разговаривать, - обратился он к сидевшему за одним с ним столом Никите Зотову.
– Что ж, можно и маслицем сухомятку сдобрить, - улыбнулся циник Зотов.
– Все записал?
– спросил князь-кесарь приказного.
– Все до единой литеры, - отвечал приказный, кладя перо за ухо.
– В исповедальню!
– кивнул Ромодановский приставам на свою жертву.
Иконника увели в застенок.
– Подвесить, - сказал князь-кесарь, входя в свой "рабочий кабинет".
Заплечные мастера тотчас подняли несчастного на дыбу. Тот молчал. Палачи подтянули еще свою жертву. Руки несчастного сразу были вывихнуты из суставов, и хилое тело его опустилось.
– Винишься в своих воровских помыслах?
– спросил Ромодановский.
– Не винюсь. Оный Григорий дал мне те написанные столбцы о пришествии в мир антихриста и о летах от создания мира до скончания света для ведомства ради того, что "любы Божия всему веру емлет", и он, Григорий, в тех письмах писал все правду от книг Божественного писания и не своим вымыслом, а от которых книг, и то в тех письмах написано именно.