Деньги

Эмис Мартин

— Ну что еще такое?

Во избежание недоразумений спешу добавить, что Роджеру двадцать шесть, он щеголь каких поискать и гиперактивный гомосексуалист.

— Язык ваш, он весь... Это же, в конце концов, просто моветон. Себя не жалеете — о других бы хоть подумали. Знаете, насколько мне так тяжелее?

— Кто сказал, что должно быть легко? За это тебе и платят. И немало, кстати.

—Откиньтесь на спинку. И расслабьтесь... О Господи!

Как же, расслабишься на этом его электрическом стуле. Роджер — мой гигиенист, кудесник-полостник (речь не о полостных операциях, а о гигиене полости рта). Четырежды в год он обрабатывает мои десны и корни

своими крючковатыми пинцетами, шпильками и клиновидным шилом, с писком и с визгом. Мы называем это глубинным удалением налета, снятием камня. Что за бред, какой на хрен камень? Чего он ко мне прицепился, спрашивается? Папашу моего зубной камень никогда не беспокоил. Мамашу тоже, насколько мне известно. Она умерла, когда мне было всего ничего. Если подумать, ей тогда тоже всего ничего было, но думаю об этом я нечасто... Тот зуб в северо-западном квадрате, я с ним чуть только на стенку не лез — несколько дней назад он успокоился, и я был так счастлив, просто невообразимо. Но вчера он опять заявил о себе. На самом деле не больно-то он и успокаивался, я так и чувствовал, как он там урчит-гудит, планирует возвращение на сцену. Надеюсь, Роджер справится с ним, избавит меня от боли, и я снова буду счастлив. Селина тоже так умеет. Причиняет мне боль — потом облегчает ее. Счастлив ли я? Не уверен. Но оттого, что Селина вернулась, мне определенно легче. По крайней мере, в то время, когда она со мной, она не с кем-нибудь другим. Судя по всему, тем вечером янакричал на нее и выгнал прочь, перед отлетом в Нью-Йорк. Не помню. Судя по всему, я обозвал ее шлюхой, вымогательницей, подстилкой — и сказал катиться к чертям собачьим. Она скрылась во тьме без гроша в кармане. Убедительно? Или не очень? Не помню. Об этом мы почти не говорим. Зато мы говорим о деньгах. Она хочет совместный банковский счет. Что скажете?

— Ух! — выдохнул Роджер, и, по правде говоря, пахнуло на меня отнюдь не розами.

К этому времени во рту у меня деловито булькали уже три каких-то приспособления.

— Полегче там, — с трудом выговорил я.

— Неприятные ощущения есть?

— Боль, что ли? Еще какая! Потому я и здесь.

— Так оно и должно... О, гляди-ка, подвижность!

Прозвучало это поощрительно, словно речь шла о социальной подвижности, о подъеме по иерархической лестнице.

— Шатается, что ли? — хрипло пробулькал я.

— Надо проверить, живой ли он, — сказал Роджер и потянулся за суставчатым никелированным щупальцем бормашины. — Чувствуете что-нибудь?

— Что именно?

— Давление.

— На зуб? Нет.

— Неудобство?.. Жизнеспособность минимальная, — пробормотал он.

Я так и подскочил и закашлялся, выплюнув все скобы и форсунки.

— Ты это о чем, а? Слушай, говори по-человечески. Он шатается, мертвый и скоро совсем выпадет. Да? Нет?

— Удалением я не занимаюсь, — поджав губы, произнес Роджер. — Обратитесь к миссис Макгилкрист.

— Тогда просто почисть, — сказал я.

Роджер вставил на место железяки, которые я выплюнул, и, увлекшись тонкой настройкой, замурлыкал какой-то мотивчик. Его клювастые инструменты хищно позвякивали, хищно и болезненно. Да уж, нелегкую я ему задал задачку, со своим северо-западным квадратом.

Наконец он удовлетворенно хмыкнул и кончиками пальцев изящно извлек у меня изо рта все свои приспособления,

— Десна травмирована формой корня, — задумчиво проговорил он. — Сполосните.

— Травмирована? — Я отхлебнул пузыристой жидкости и выплюнул порозовевшую струю. — Это как?

— Ну, корень имеет очень

необычную форму.

— И десне это не нравится? У нее по этому поводу травма?

— Но зуб еще живой, — сказал Роджер.

В приемной, жаркой, как парник, я забрал свою куртку. В углу сидели двое, расплывчатые и самодостаточные, как любые призраки в любой приемной. Я расплатился в окошечке регистратуры, чем отвлек регистраторшу от вязанья, — пятнадцать фунтов наличными плюс видеокассета. Никакого чека. Теневая экономика. С Селиной у нас тоже сплошная теневая экономика. Учетных книг мы не ведем, и вообще никакой писанины, ни единого письма, ни одной строчки. Ни джентльменского соглашения, ни даже крепкого рукопожатия. Но мы и так все понимаем.

— Селина, — обратился я к ней через два дня после возвращения, — по пути в аэропорт Алек сказал мне странную вещь.

— Что? — спросила она, снимая куртку, и явно замялась, — Ты меня даже не поцелуешь?

— Он сказал, что ты спишь с кем-то еще, часто и помногу, — сказал я, отхлебнул из стакана и закурил очередную сигарету.

— Он английский аристократ, — сосредоточенно произнесла Селина. — На Уолл-Стрит он удвоил семейное состояние. Он присылает за мной своих слуг...

— Да нет, я серьезно. Без дураков. Он сказал, что у тебя есть кто-то на стороне. Кто-то, кого я знаю.

— И ты, дурачок, поверил? Не слушай ты его. Кстати, однажды он ко мне приставал.

— В натуре? Вот сукин сын.

— Он поцеловал меня в грудь. Потом взял за руку и прижал к своему члену. Потом...

— Господи Боже. И где вы при этом были? В койке, что ли?

— Здесь, на кухне. Он заходил, когда тебя не было.

Я плеснул себе в стакан еще и спокойно сказал:

— Селина, к тебе все пристают. Даже официанты в ресторанах. Каждый встречный-поперечный.

Она зажмурилась и рассмеялась, но сразу посерьезнела.

— Он же, кажется, твой друг.

— Все мои друзья тоже пристают к тебе.

— У тебя же нет друзей.

— Терри приставал к тебе. И Кейт. Даже папочка — это вообще почти инцест.

— Не слушай ты его. Разве не знаешь, как Алек тебе завидует? Он хочет убить нашу любовь.

Эта идея поразила меня своей новизной, во всех смыслах. Скручивая пробку со второй бутылки скотча, я вдруг подумал: «Чего-то еще явно не хватает. Но чего?» Сказал же я только:

— Ты серьезно так думаешь?

— Осторожно, льется же. Не налегал бы так, а? Еще и шести нет. Ты, кстати, получил те бумаги из банка? Сколько ты тут уже пьешь?

— Какие еще бумаги?

— Сам знаешь, какие бумаги. Мне нужна самостоятельность, хоть немного.

— Конечно, конечно.

— Мне уже двадцать восемь.

— Двадцать восемь? Никогда бы не дал.

— Спасибо, милый. По-моему, ничего такого особенного я не требую. Грегори вот выплачивает Дебби какое-то содержание. Почему ты так боишься этого? По мелочам ты не скупишься, согласна. Но как только доходит...

— Конечно, конечно.

Вся беда в том, что Селина для меня слишком умна. Я попытался сменить тему. Я уже усвоил, что сменить с ней тему можно единственным способом — отправиться в «Бутчерз-армз». Как вообще можно сменить тему, если тема всего одна? Разве что прибегнуть к насилию. Это поможет — на какое-то время. Однако, разумеется, насилие больше не вариант. Я об этом даже не думал — так, разве что секунду-другую. Самоусовершенствование, которым я тут решил подзаняться, — это абсолютно серьезно. Самодисциплина. Более цивилизованное существование.