День тринадцатый

Лапин Борис Федорович

– Валька? При чем тут Валька?

– Ему будет плохо, - только и сумела повторить она.

– А если я поставлю условие: или - или?

– Илюшенька, ну какие могут быть условия?
– жалко рассмеялась Юлька. Или будь счастлива, или оставайся человеком, так, что ли?

Он мог повернуться и уйти. Мог сказать "Значит, ты выбрала его". А он выпалил:

– Юлька! Ты даже сама не понимаешь, какая ты! Честно!

Они вернулись к костру. Над их головами уже погромыхивал гром, и, пристреливаясь, посверкивали молнии вдали. Не символические. Вполне реальные.

Под этим добродушным отдаленным рокотанием еще долго сидели у догорающего

костра - мечтали о будущем. И Валька накинул ей куртку на плечи, а Илья устроился напротив, рассеянный и словно озабоченный.

– Это же, если разобраться, не просто мост, - сказал Пирожков. Кусочек Трассы. Мост в будущее.

– А будущее, как известно, начинается сегодня, - напомнил Арканя. Чего ты ждешь от будущего, Кулибин?

– Я? Ну прежде всего - мира. Вечного. Чтоб даже слово "война" позабылось. Потом - чтобы труд абсолютно для всех стал радостью. Чтобы стяжательство стало общественным позором, чумой, проказой. Ну вот. А когда это сбудется, хочу видеть людей добрыми.

– Добрыми?!

– Именно.

– И бандитов тоже? Ага, понял, бандитов уже не будет. Но все равно очень интересная мысль. А ты, Юлька, что скажешь?

– Только это мое личное пожелание... Пусть бы о человеке никогда не судили по внешности!

– Считай, одиннадцать душ уже готовы к переселению в будущее, - пошутил Федя.

– Ну если бы по времени можно было кататься туда-сюда, они бы нам прислали сотню-другую самых опытных спецов, - высказался Усатик.

А Илья развил его мысль:

– Если бы научиться управлять временем, я бы такой фортель выкинул. Бездельникам, потребителям и небокоптителям урезал бы время. Каждый час этак вдвое подкоротил бы. Чтоб не транжирили зазря общественное достояние. Честно. А работникам, творцам, созидателям вдвое удлинил бы. Да только им все равно не хватит...

– А я... я...
– выкрикнул вдруг Валька Сыч.
– Я бы о человеке по душе судил! Официальные звания ввел бы: серебряная душа... стальная душа... бумажная душонка. А для самых... самых душевных, - он в открытую глянул на Юльку, - установил бы высшее звание - Золотая Душа.

– Ну это уж ты, пожалуй, слишком, - усомнился Пирожков.

– Ничего не слишком!

Упали первые капли дождя, и ребята начали расходиться. В этот момент и увидела Юлька, как Сыч вырезает что-то на прутике.

– Что это ты режешь, Валька?

– А это, Юля, моя летопись.

– Летопись?!

– Ну да. Календарь Трассы. Вот на этой палочке каждая зарубка - день на Ое. На другой - мост через Чуранчу. И так далее. А потом свяжу их вязанкой, и готова моя первоначальная летопись Трассы.

Это была ночь с шестого на седьмой день творения моста через Ою. Громыхавшая в отдалении гроза принесла такой ливень, какого никто в бригаде отродясь не видывал. Вода рушилась из поврежденной небесной тверди не дождем - лавиной.

Едва рассвело, гурьбой бросились к мосту. Куда там - во всю ширь долины, от леса до леса, катило мутный, пузырящийся, напряженный гудящий поток. Только где-то далеко, на середине этой полноводной реки, бессмысленно торчали четыре покосившиеся игрушечные коробки: три в кучке и одна поодаль. Несвязанные, еще не полностью загруженные балластом русловые опоры снесло внезапно обрушившимся паводком. Ближнюю, пирожковскую; своротило метра на три, а стоявшую на самой русловине под крутым берегом сычевскую уволокло аж на десяток метров.

Вот когда вспомнился Илье тот самонадеянный разговор с Деевым. И наверняка вспомнилось, что не плюнул.

Ломалось

все. Не только график отряда - график СМП, график автопоезда и, стало быть, график Трассы. Еще бы, вместо начала августа взять Перевал только в конце ноября! Предупреждал же Деев: "Вся Трасса в тебя упрется". Теперь, даже если день и ночь заново рубить русловые опоры, ни за что в срок не уложиться. Первое августа, первое августа, первое августа...

С полчаса Илья сидел в углу вагончика убитый, хрустел пальцами и кусал губы. Знать хотя бы гидрологию этой треклятой Он: на убыль пойдет или еще прибавит, оставит в покое "быки" или вовсе унесет? Но ни площади бассейна реки, ни паводкового горизонта, ни расхода воды никто с сотворения мира не мерил и не считал. Глядя в оконце на проносящуюся мимо стихию, Усатик вздохнул:

– Оя-ей!

Илья встрепенулся, поднял голову, расправил плечи, точно сбрасывая последние путы оцепенения, и сказал твердо:

– Спать! Спать с утра до вечера с перерывом на обед. В запас. Набираться сил. Не исключено, придется и ночи прихватывать. Честно.

В полдень дождь прекратился, тучи разогнало, с новой силой припустило солнце.

К вечеру вода заметно пошла на спад.

Утром уже можно было продолжать работу, но не на русле - на берегу: готовить прогоны, связи, стояки, настил. Но дело не ладилось, да и у кого подымется рука тесать поперечины, коли нет русловых опор? Не с конька начинают строить дом, с фундамента... До обеда о "быках" никто и речи не заводил - одно расстройство. В обед наскоро сколотили плотик из десятка бревешек и на тросе спустили к нижней снесенной опоре. Илья и Валька Сыч осмотрели ее, ощупали, обмерили шестом дно вокруг, но, судя по всему, ни словом не обмолвились ни там, на "быке", ни по пути к вагончикам. Только за чаем Валентин сказал:

– Твою-то, Пирожков, выправим. Поставим на место. А вот мою...

Все с надеждой смотрели на Илью, потому что не в этом "быке" было дело, этот-то можно подвинуть, поправить, - а в том, сычевском. И если уж сам Кулибин ничего не придумает... Илья проговорил задумчиво:

– Три бульдозера... Да одиннадцать здоровенных мужиков. Это сколько же в пересчете на лошадей? Целый табун. Неужто не вытянем?

И тут же, сдвинув посуду, Илья и Валька Сыч принялись чертить параллелограммы со стрелками, подсчитывать тонны, метры и лошадей. Две лобастые головы упрямо сошлись лоб в лоб, чуб против ершика, точно в некоем научном поединке, и Юлька смотрела на них с почтением, потому что ни слова не понимала из этой дискуссии. Они как мячиками перекидывались упругими резиновыми словами: "угол атаки", "разложение сил", "цугом", "поставить распорку", "зачалить", "сдвоенной тягой", "сцепление с грунтом" - а время шло. Они спорили, горячились, чертили чертежик за чертежиком, убеждая и опровергая друг друга, а катастрофическая грань первого августа надвигалась неуклонно и неотвратимо.

Валька взъерошил чуб, воздел руки к потолку и взмолился:

– Господи, дай мне точку опоры, и я сверну этого чертова "быка"!

И тогда Илья хитро прищурился и ответил:

– Зачем просить у бога, если могут дать люди? Вот тебе точка опоры... И ткнул карандашом в чертеж.

– Ай да Кулибин!
– завопил Валька Сыч.
– Прошу встать, шпана, перед вами и впрямь Кулибин!

А Илья сказал:

– Айда, ребята, рискнем. Честно - должно получиться.

Они поднялись и ушли. Юлька глянула на часы. Было четырнадцать десять двадцать седьмого июля. С этого мгновения время потеряло смысл...