День смеха

Случилось это давно, в дни моей незабвенной молодости, когда солнце светило ярче, свет луны навевал романтические фантазии, а первого апреля хотелось разыграть весь мир, чтобы люди смеялись и были счастливы. Работал я тогда шпрехшталмейстером в цирке шапито. Так называют человека, который выходит на арену и громогласно объявляет: "А сейчас, уважаемая публика, перед вами выступит единственный и неповторимый маг и чародей! Вам ужасно повезло! Проездом из Пекина в Париж..." Ну, и так далее.

А надо сказать, звездой нашего цирка

в те времена был некто Бенгальский Артем Леопольдович. Мало того, что отчество у него было львиное, но, в дополнение к этому звериному отчеству, был он еще и дрессировщиком тигров. И не каких-нибудь, а самых свирепых - бенгальских. Характер у Артема был под стать его подопечным, и злые языки утверждали, что в прошлой жизни он был саблезубым тигром, о чем неопровержимо свидетельствовал его громогласный раскатистый голос, рыжеватая шевелюра и покровительственная манера поведения по отношению ко всем без исключения. Даже директору цирка от него, порой, доставалось. И, конечно, среди своих тигров он всегда был неоспоримым лидером и вожаком стаи.

В тот день, тридцать первого марта, мы немного поцапались с Бенгальским, а так как был выходной, то зашли в соседнюю кафешку и решили сгладить шероховатости в наших отношениях с помощью небольшой дозы спиртного. Сначала все было очень даже хорошо и весело, но спустя какое-то время тигриный характер Артема, как обычно, вылез наружу, и на извечный вопрос: "Ты меня уважаешь?" - я уже не мог бы ответить утвердительно.

Мое мужское самолюбие взыграло и требовало немедленного отмщения. Открытый поединок был невозможен - мы были в разных весовых категориях. Поэтому не сразу - по частям - в моей разгоряченной винными парами голове созрел коварный план, достойный средневековых иезуитов. Я ждал, и когда концентрация алкоголя в крови Артёма достигла, наконец, определенной, заранее рассчитанной мною величины, приступил к реализации задуманного.

Усилием воли сфокусировав непослушные зрачки своих глаз на носу у Бенгальского, я назвал его по имени, а затем по возможности ровным спокойным внушительным голосом сообщил своему обидчику, что завтра утром наш цирк снимается и переезжает в другой город. Представления отменяются и вечером будущего дня он со своими тиграми должен быть за триста километров от кафе, в котором мы с ним сейчас сидим. Мол, так решил директор, и ничего здесь не поделаешь. Не теряя времени, я заставил Бенгальского достать огромный мобильник с длинной антенной, совсем недавно появившуюся первую модель, и позвонить своим ребятам, чтобы те готовили тигров к переезду.

Когда стало ясно, что план сработал, злость и обида моя на Артема сразу улетучились, уступив место благодушию и даже жалости к поверженному сопернику. Мы еще выпили на брудершафт и чуть не в обнимку покинули гостеприимную кафешку. Я дал себе слово, что завтра утром обязательно позвоню Бенгальскому и со смехом сообщу ему о состоявшемся первоапрельском розыгрыше.

Куда мы в этот вечер заходили, сколько пили и как я добрался домой, об этом лучше не вспоминать. В голове неотступно звенели слова песни Высоцкого: "Считай по-нашему - мы выпили немного...", а ноги несли куда-то вдаль в поисках новых приключений...

Первого

апреля я проснулся поздно. Посмотрел на часы и ужаснулся. До начала представления оставалось совсем немного времени. Приведя себя в относительный порядок, вышел из гостиницы и поспешил туда, где раскинулся шатер нашего родного цирка. За суетой дел я совсем забыл о Бенгальском, о его тиграх и о данном себе обещании. Вспомнил только во время антракта, когда рабочие начали устанавливать на манеже решетку для хищников. Тут подошел директор и спросил, куда запропастился наш главный дрессировщик?

Нехорошее предчувствие чем-то острым больно кольнуло под ложечку. Я бросился к телефону, но шеф важно достал из кармана точно такой мобильник, как у Бенгальского, (на весь цирк лишь у двоих была новая связь) и набрал номер. По ходу беседы его лицо всё больше вытягивалось и розовело, пока не приобрело тот грозный вид, которого до смерти боялись все наши циркачи вплоть до последней уборщицы.

Не дожидаясь момента, когда грянет гром, я молнией вылетел на улицу, но не нашел фургона с тиграми на месте, где он стоял еще вчера. Обернувшись, увидел директора, который вышел следом и с каменным выражением лица наблюдал за моими метаниями. Жалкое бессвязное бормотание и невнятные оправдания не произвели на главу цирка абсолютно никакого впечатления, а его слова дошли до меня только со второго раза:

– Сам будешь отрабатывать всех тигров!

Тут меня потащили в уборную и стали наряжать в ужасный пахнущий нафталином костюм бутафорского хищника. Я ужаснулся, увидев себя в зеркале, но в фойе уже звенел последний звонок, и "тигра", будто дикого зверя, подвели к арене и вытолкали за решетку к зрителям. Дикий мой рев выглядел вполне естественно и вызвал смешок у публики, а когда рядом появился один из наших клоунов со страшными рыжими усами, в костюме дрессировщика и с огромным кнутом в руках, мы совершенно неожиданно сорвали гром аплодисментов.

Кнут укротителя громозвучными выстрелами стучал по моим больным похмельным мозгам, заставляя "тигра" совершенно естественно метаться по арене, изредка кидаясь на отделявшую его от зрителей решётку и чуть не грызя её зубами. Ах, как мне хотелось на волю. Туда, где сидели совершенно свободные люди, где не было беспощадного, бьющего по ушам кнута! Но не тут-то было! Меня усадили на специальную тумбу и заставили прыгать сначала на другую, потом на третью, а затем - через горящее огненное кольцо.

Голова моя раскалывалась от боли, но не было конца моим мучениям. На арену выскочили бутафорские лошадь с коровой и принялись бодать друг друга, время от времени налетая на меня с двух сторон. В глубине кулис я заметил довольное улыбающееся лицо директора, а вся обслуга дергалась в конвульсиях, чуть удерживаясь на ногах от непрерывного хохота, продолжавшегося уже минут пятнадцать. Наконец зрители устали от наших закидонов и начали аплодировать громче, требуя настоящих тигров. Я чуть держался на ногах, но выходить из вольера к директору мне почему-то совсем не хотелось. Возможно потому, что ему вернули, он держал в руках страшный бутафорский кнут, который меня только что чуть не довёл до умопомрачения.