День рождения Тимоти
Шрифт:
Доставить сюда Киннали лично — этого тоже было бы мало. Киннали они бы вытерпели Киннали растекся бы по всему дому, ему было бы что сказать и о мебели, и о картинах. Рассудительный человек — так он сам бы выразился, вообще его любимое слово. Киннали мог быть рассудительным. Шпану прислать — это немножко другое.
— На сладкое пудинг, — услышал Эдди слова хозяйки, и она встала, чтобы принести.
С запада опять накатил дождь, и сильный. На дорожном указателе Эдди прочел, что впереди Атлон, и вспомнил, как в школе говорили, что этот город находится примерно в центре Ирландии. Ехал он
Дворники «Ровера» мягко покачивались, оставляя позади себя совершенно прозрачное стекло. Проехал грузовик и поднял веер брызг из лужи на дороге. По радио пел Крис де Бург.
Чем раньше сбыть с рук это серебро, тем лучше. Может, прямо в Атлоне. В Голуэе он бросит машину где-нибудь на стоянке. Выпитый джин проявлял себя только жаждой: рот был сухой, как бумага.
Он выключил Криса де Бурга и не стал пробовать другой канал. Одно дело — дать деру, как Тимоти дал деру из этого дома он и сам дал деру из Таллата. Повернуть нож — это немножко другое. Через пятнадцать лет отметелить их при помощи шпаны и откровенного вранья — это как же надо было его обидеть, как уязвить, чтобы заслужить такое? Все время, пока над столом висела та тишина, они продолжали жевать, как будто оставить что-нибудь на тарелке было бы слишком нарочитым жестом. Старик кивнул пару раз в ответ на его рассуждения про клапан, но она сидела так, словно не слышала. Потихоньку по мере езды у Эдди начала побаливать голова.
— Чаю, — сказал он официантке в Атлоне. Она медлила, и он добавил: — нет, больше ничего. Подарки ко дню рождения остались лежать на серванте — их не дали ему, чтобы отвез в Дублин, хотя Тимоти сказал, что скорее всего дадут. Две фигуры стояли почти неподвижно в проеме задней двери, пока он торопился через лужи по булыжному двору к машине. Когда он оглянулся, их уже не было.
— Супер, — промолвил Эдди, когда ему принесли чай в металлическом чайнике, чашку с блюдцем и ложечку. Молоко и сахар уже стояли на столе, покрытом розовой клеенкой с узором. — Спасибо.
Напившись чаю и расплатившись, Эдди вышел под дождь, и от свежего прохладного воздуха голова начала проходить. В первом ювелирном магазине ему сказали, что с рук ничего не покупают. В другом стали расспрашивать, и он соврал, что пришел из Фардрама — деревни, которую проехал. Мол, мать дала ему эту штучку и попросила продать, потому что болеет и ей нужно лекарство. Но ювелир нахмурился и молча протянул ему вещицу обратно. В магазинчике, где в витрине были выставлены украшения и старые книжки, Эдди предложили фунт, но он сказал, что рыбки, он считает, стоят больше. Они накинули полфунта, и он согласился.
Дождь не переставал. Эдди ехал сквозь его пелену и чувствовал себя лучше, потому что рыбки были проданы. Он решил было остановиться в Баллинасло и выпить еще чаю, но передумал. В Голуэе бросил машину на первой же автостоянке.
Вместе они убрали со стола. Одо увидел, что джин в гостиной почти весь выпит. Шарлотта взялась за мытье посуды. Потом Одо обнаружил пропажу стенного украшения и медленно пришел к ней
— Ничего не попишешь, — сказала Шарлотта после еще одной долгой паузы.
Когда Эдди вышел из голуэйского паба, где утолял жажду севен-апом и смотрел сериал «Гленро», дождь уже кончался. Потом пока он двигался к центру города, небо слегка расчистилось, из-за рваных облаков выглянуло бледное солнце и осветило фасады домов на Эйре-сквер. Он сел там на мокрую скамейку, и ему пришло в голову снять девчонку, но ни одна не подворачивалась, и в конце концов он отправился дальше. Думать ему не хотелось. Не его дело все это понимать, кто он такой, собственно? То, что он мог свободно читать в душе Тимоти, — это были красивые слова, похвальба перед самим собой, и только.
И все-таки события дня не давали Эдди покоя, упорствовали, подпитывали его замешательство. Тимоти улыбнулся, когда сказал, что просит только сообщить им, больше ничего. Его, Эдди, рука сжала серебряную рыбку. В столовой из глаз хозяйки вдруг ушла жизнь. Дождь поливал лужи в булыжном дворе, и они стояли в двери не двигаясь.
На набережной ветер с Атлантики сушил тусклый камень зданий, холодил и освежал лицо. Люди прогуливались: старик с гладкошерстным терьером, пара, говорящая по-иностранному. Чайки хрипло кричали, пикировали, ссорились в воздухе. Взять украшение — в этом не было ничего особенного, естественное дело, раз увидел вещь и ты один по справедливости это можно считать платой за соскабливание ржавчины с поплавкового клапана, за такое десятку берут спокойно. «Песня на всю жизнь», — повторил Тимоти.
— Сейчас развиднеется, — сказал Одо, стоя у окна, и Шарлотта поднялась с кресла у камина и некоторое время вместе с ним смотрела на вымокший сад. Когда совсем перестало капать, они вышли рука об руку.
— Дельфиниумам здорово досталось, — заметил Одо.
— Еще бы.
Она слабенько улыбнулась. Надо принимать то, что есть, какой толк кукситься? Они испытали боль, как и было задумано, понесли наказание за то, что один из них сохранял в душе разочарование и отвращение. Где месть, там никогда нет справедливости: это одновременно пришло в голову Шарлотте, когда она мыла посуду, и Одо, когда он наводил порядок в столовой. «Прости меня», — сказал он, придя на кухню с неиспользованными вилками и ложками. Не оборачиваясь, Шарлотта качнула головой.
Замешательства, в отличие от гостя, они не чувствовали: им легко было понять. Их собственный образ жизни был не более чем обломки повсюду вокруг, но, поскольку лучшие их годы остались позади, это мало что меняло. В прошлом было бы иначе, — подумал сейчас Одо Шарлотта знала это уже давно. Их взаимная любовь выдержала все тяготы и всю борьбу, какая им выпала даже мрак прошедшего дня не мог ей повредить.
Ходя по саду, который был теперь для них слишком велик и местами сильно запущен, они не упоминали о сыне. Они не говорили о ревности, которую породила в нем их любовь друг к другу, — о ревности, развившейся в извращенность и жестокость. Боль, которую принес этот день, останется надолго, они оба это понимали. И тем не менее без нее нельзя было обойтись, ибо она составляла часть того, что есть.
Перевод Леонида Мотылева.