День револьвера
Шрифт:
— Больше, чем сейчас?
— А… да, сидя в яме у троллей, звучит глупо. Так вот, — вспомнил я, с чего начался разговор, — насчет страха. Я в первые дни был точно кролик, весь на нервах. А потом… ну да, здесь встречаются гоблины и орки, а в салунах не только пьют и бьют морды, а еще и стреляют иногда. Но если брать в общем — здесь просто живут люди.
— Кажется, — медленно произнесла дарко, — я понимаю, что ты пытаешься сказать.
— В таком случае ты больше меня понимаешь, — вздохнул я, — потому как у меня мысли путаются, словно клубок ниток, с которым котёнок начал
— Это вторая причина твоей не-боязни. Ты просто слишком юн…
— …и глуп?
— Нет, дело вовсе не в глупости. Просто, когда молод, очень сложно представить собственную смерть. Что все останется таким же — поля и горы, деревья и трава… зима будет сменяться летом… но только без тебя.
— Говоришь, будто тебе самой уже пара с хвостиком веков. Разве мет… вы же не живете так долго?
— Мы, метисы, живем по-разному. Межрасовое… скрещивание, это всегда лотерея, никто не может заранее сказать, что именно унаследует ребенок от каждого из родителей. Я понятия не имею, сколько мне отпущено… и никогда особо не задумывалась над этим. Вроде бы старею чуть помедленней… но убедиться в этом теперь вряд ли получится.
Линда замолчала, и уже через минуту я вдруг почувствовал, что ненавижу эту вязкую, давящую тишину. Когда слышишь лишь свое дыхание… и ничего больше. Даже гончая перестала выть, и шаги часового больше не доносятся сверху. Только вдох, выдох… и назойливый стук молоточков по вискам. Еще минута и больше не выдержу, понял я, заору так, что на небесах слышно будет!
— Вот ведь скотство! — Сальватано коротко хохотнула. — Последняя, может быть, ночка в моей жизни, рядом, в двух шагах — симпатичный мне парень… и решетка между нами! Прямо как в исповедальне… да и то — ты даже не священник!
— А тебе что, хочется исповедаться?
— Значительно меньше, чем заняться, — слово, которое дарко произнесла следующим, было из гоблинского жаргона, но я знал его, как и любой мальчишка. И очень понадеялся, что темнота скроет румянец. — Но… ты прав — от исповеди я тоже бы не отказалась. В первый раз… с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.
— Ну… ты можешь попробовать… хоть как-нибудь…
— Кейн! Через эти прутья ты даже мизинец не просунешь! И потом, если ты еще не заметил, у меня руки за спиной связаны.
— Кхм… я вообще-то про исповедь.
— Ллос… ты серьезно? Зачем это тебе? Хочешь заполучить кошмары на остаток ночи?
— Просто…
…хочу слышать чей-то голос. Вот и все. Черт, сейчас бы я согласился даже на Толстяка с его «обеденными» байками.
— …просто интересно. Не каждый день выпадает принять исповедь темного эльфа.
— Это уж точно.
Дарко вновь смолкла и лишь через два десятка бесконечных минут заговорила вновь, тихим, бесцветным голосом, живо напомнившим о Венге, — так, что даже по плечам холодок прошел.
— Про мать я не знаю ничего. Ни лица, ни имени, кем она была, как и где они встретились… пустота. Отец никогда не говорил со мной про неё, в доме не было ни одного её портрета. Слуги тоже не могли ничего рассказать — что бы между ними ни было, это случилось не в поместье. Молодой лорд отправился в путешествие, а через год после
— И в ней — тебя?
— Нет, всего лишь карту острова, где зарыт сундук, — насмешливо произнесла Линда. — Меня, конечно. Странная вещь, — добавила она уже более спокойным тоном, — я не могу помнить это, слишком уж была крохотной. Но мне часто снился один и тот же сон: наш старый парк, окутанный туманом, сквозь него видны голые ветви деревьев… потом проступают стены, парадный вход… и черная рука опускает на ступеньки крыльца корзинку, стучит — а затем отступает назад, в туман. Из-за двери слышно кряхтение, скрежет, дверь открывается, и старый Джейкоб, привратник, подняв лампу, вглядывается в туман.
Сальватано вздохнула.
— У Джейкоба уже тогда портилось зрение. Ночью, сквозь туман, он бы не разглядел ничего. Но у той… у того, чьими глазами я вижу этот сон, взгляд куда острее. Я вижу, как он уносит корзинку в дом… там начинается суета, вспыхивают огни в окнах — и на этом сон всегда обрывается.
— Думаешь… — у меня перехватило дыханье. — Это была твоя мать?
— Не знаю. Это мог быть кто угодно… мама, кто-то из её родни, друзей… темные эльфы тоже не очень-то жалуют полукровок. Не знаю, — повторила Линда. — Ничего.
— Что ж, по крайней мере, — осторожно заметил я, — с отцом тебе повезло.
— Повезло?!
Не будь между нами прутьев… и не отбери тролли у Сальватано все, что хотя бы в пьяном бреду могло сойти за оружие, уверен — мое путешествие бы завершилось в этот самый миг.
— Э-э… прости, я не то хотел сказать… ну, в каком-то смысле…
— В каком-то смысле, — к моему счастью, дарко, похоже, остывала так же быстро, как и вспыхивала, — ты… прав. Богатый, знатный… и, похоже, моя мать произвела на него весьма яркое впечатление. Понадобилось целых одиннадцать лет, прежде чем оно поблекло, и лорд поддался на уговоры родни: найти себе нормальную жену и выбросить, наконец, из дома это ужасное чудовище… жуткую полукровку, напоминание о семейном позоре.
— И что, он просто так вот взял и вышвырнул тебя?
— Не на улицу. Он сдал меня в пансион. Хороший, дорогой частный пансион для девочек из хороших семей. Какое-то время я действительно старалась быть обычной… примерной девочкой. Только вот… когда тебе постоянно напоминают про «порченую кровь», постоянно тычут носом… больно… то рано или поздно эта кровь даст о себе знать. Я старалась — но все-таки они сумели разбудить во мне драу. Разбудили… Зверя.
Из-за решетки послышался странный звук — то ли полувсхлип, то ли скрежет зубов…
— Так и не знаю, что именно там произошло. Да и никогда не пыталась вспомнить. Красный туман… а потом, когда пелена спала… я не сразу это поняла, потому что вся спальня была в крови. Вся, понимаешь… на полу… на постелях… на окнах и потолке. И они… как сломанные куклы.
— А что было с тобой… после?
— После… мне очень сильно повезло. Если бы дело рассматривал светский суд, все кончилось бы костром. Но миссис Уилкинс, хозяйка пансиона, была так напугана, что стала кричать о «кознях сатаны»… а этим ведает Церковь.