День лисицы

Льюис Норман

Молина спустился к себе в комнату и принес оттуда ящичек с собранным накануне передатчиком, а также моток изолированного провода. Приподняв тяжелый край паруса, с которого посыпалась пыль, он подсунул под него ящик и снова опустил тяжелую парусину. Когда Молина взялся за конец бельевой веревки, она рассыпалась у него в руках. Размотав провод, он отмерил и отрезал нужный кусок и натянул ее между столбиками вместо веревки. На фоне синевы неба ярко-белая нитяная обмотка изолированного провода резко выделялась. Впервые после перехода границы Молина ощутил, что в нем крепнет чувство уверенности. Сегодня или завтра ночью он свяжется со штабом, сообщит, когда и где лучше всего произвести высадку, и возложенная на него задача

будет выполнена. После этого он бросит передатчик с ближайшей скалы в море и с первым же поездом уедет из Испании. И уж тогда с полным правом умоет руки: наймется мотористом, осядет в какой-нибудь заброшенной приморской деревушке на Камарге, где никогда ничего не случается; а там, глядишь, отыщется какая-нибудь засидевшаяся в девицах бесприданница, и он на ней женится.

Выйдя в это утро из дома, Молина решил погулять подольше. Он всласть надышится свежим воздухом, погреется на солнце, а может, и взберется на какую-нибудь некрутую скалу. Время действовать приближалось, и он чувствовал, что ему необходимо окрепнуть, чтобы в решительный момент физическая слабость не подвела его. Молине было страшно, что столь необходимое ему сейчас мужество во многом зависит от состояния его нервных клеток, от хорошего состава крови и нормального пищеварения. Дух зависел от тела, он слабел и увядал вместе с ним и с ним старился. В конечном счете трусость проникает в клетки тела, подобно болезнетворным вирусам. Самый стойкий человек признается в любом не совершенном им преступлении, если целую неделю не давать ему спать.

Гуляя, Молина и не заметил, как промелькнул час. Он вдруг почувствовал усталость и скуку и, обнаружив, впрочем не совсем для себя неожиданно, что стоит перед кафе, где вчера познакомился с цыганкой, вошел в него.

«Двадцатый век» был полон рыбаков, веселых и оживленных после ночной ловли. Молина заказал четверть литра красного вина. За одним с ним столиком сидел молодой рыбак. Очень красивое лицо, нос шелушится, левая рука, порезанная нейлоновой лесой, забинтована. Жизнерадостно улыбаясь, он спросил:

— Вы, верно, иностранец?

— Француз, — ответил Молина.

— Француз — это здорово, — кивнул парень. — Я сам бывал в Марселе. Уж там-то умеют облапошить… А в остальном… Вы неплохо говорите по-испански.

— Я родился здесь, — сказал Молина.

— Я так и подумал. Услышал, как вы заказываете четверть красного, и говорю себе: может, костюм он себе купил и не в Испании, но говорит по-испански не хуже моего. Выходит, вернулись на родину. Как в гостях ни хорошо, а дома лучше, правда?

— Да, — согласился Молина, — дома лучше.

— Там зашибают деньгу, это верно, ну а что это человеку дает? Деньги уплывают там так же быстро, как и в других местах, а в придачу и доброго слова ни от кого не услышишь. Вот как побродишь по свету, так и поймешь, где тебе лучше всего.

Молина кивнул, он не раз доказывал в спорах, что люди, достаточно долго прожившие в условиях ненавистной тирании, в конце концов привыкают к ней так же, как привыкают эскимосы к вечным снегам, а бедуины — к своей пустыне. В таких случах, объяснял он, только образование может помочь людям стряхнуть с себя пагубное благодушие, глупое, трусливое долготерпение.

— Значит, по-вашему, лучше жить здесь?

— Само собой! Ну, вначале-то после войны, сами понимаете, было не до того, да только теперь это дело прошлое. Делать нечего — надо привлекать туристов, ну а нельзя же обращаться при них с простыми людьми не так, как в других странах, куда ездят туристы, иначе не видать им этих туристов, как своих ушей. А им главное — побольше туристов. Теперь для них это всего важнее.

Предательский пессимизм, всегда подстерегавший Молину, немедленно поднял голову и стал выдвигать свои коварные доводы. «Вот и исчерпывающий ответ, — подумал он. — Целое поколение самоотверженных

революционеров не смогло добиться того, что достигнуто за несколько лет благодаря нашествию туристов. Вовсе не самоотверженные усилия живущих в изгнании преобразователей завоюют для Испании демократические свободы и заставят ее шагнуть в двадцатый век, а необходимость благопристойно выглядеть в глазах тех, кто сорит деньгами, оставляя стране столь необходимую для нее валюту». Молина слышал, что в одном местечке близ Уэски постоянно дежурят охранники в штатском и не дают иностранцам фотографировать жителей пещер; а раз уж властям стыдно за существующее положение, значит, какие-то меры к извлечению людей из пещер и переселению их в дома будут приняты. Молина не обманывал себя: да, он испытывал разочарование, видя, что перемены, пусть даже к лучшему, должны совершаться таким образом; и вдруг он понял, что подобные раздумья приводят к обескураживающему выводу — а так ли уж безупречны побуждения революционеров, как это представляется им самим? Что, если они желают победы революции не ради блага Испании, а ради собственного блага? Молина хотел не думать, хотел призвать на помощь нерассуждающий внутренний голос, который не раз выручал его прежде, — голос непоколебимой убежденности, душивший в зародыше все сомнения, но сейчас этот голос молчал.

— Если уж говорить начистоту, — продолжал рыбак, — что нам тут позарез нужно, так это школы. Да не пейте вы эту дрянь! Выпейте со мной коньяку. Ведь детишки учатся только по два часа в день, и учит-то их один учитель, это на шестьдесят-семьдесят ребят самых разных возрастов. Много ли это может принести пользы? Вы, глядишь, и по-английски знаете не хуже, чем по-французски? Вот это здорово! Мне бы так шпарить по-иностранному, был бы я кум королю!

Молина чувствовал себя посрамленным в своем неверии. Первый же парень, с которым он заговорил, обнаружил искреннюю тягу к знаниям. Позор! Достаточно малейшего толчка, чтобы в нем ожил затаившийся, подспудный цинизм.

— Вам надо собраться всем вместе и организовать занятия. Кто-нибудь наверняка сможет вам помочь. Жаль, что сам я пробуду здесь недолго…

Рыбак пошарил у себя в кармане, извлек помятый, засаленный клочок бумаги, разгладил его на столе ладонью и протянул Молине.

— Я где только могу узнаю заграничные слова. Да вот беда — дело идет туго. Не очень ли я затрудню вас, если попрошу написать, как это будет по-английски?

Молина взял в руки листок и прочел несколько отдельных слов и фраз, нескладно, по-детски написанных печатными буквами по-испански.

«Вы такая красивая». «Прошу вас со мной потанцевать». «Жизнь моряка полна опасностей». «Будьте поласковей». «Целовать». «Обнимать». «Миловаться». «Мне пора». «Может, еще встретимся».

Парень подкупающе улыбнулся.

— В новой гостинице останавливается много английских леди.

Молина написал перевод нужных фраз, и парень, горячо поблагодарив его, вскоре ушел. Торопится пустить в ход свежеприобретенные познания, предположил Молина. В душе он издевался над собой. Если человек позволяет, чтобы на него так или иначе влияли подобные встречи, значит, и впрямь дела его плохи.

Через несколько минут в кафе вошла цыганка; жадные взгляды мужчин устремились на нее со всех сторон; она замерла в нерешительности, словно бабочка, которая не знает, на какой цветок опуститься, потом, словно бы и не взглянув в сторону Молины, направилась прямо к его столику. Упала на стул и в знак приветствия стиснула ему руку. У нее были иссиня-черные, распущенные по плечам волосы (волос, пожалуй, даже слишком много, подумал Молина); все обаяние и привлекательность ее лица, казалось, таились в удлиненных, необычной формы глазах. Ее белые цепкие пальчики напоминали Молине передние лапки землеройки. Она заметила, что Молина бросил взгляд на мужские часы у нее на руке — дешевые часы с модным циферблатом.