День казни
Шрифт:
Отправив Мошу за фельдшером, она, по настоянию отца, поставила на веранде самовар; для этого ей пришлось дважды спуститься и подняться по скрипучей деревянной лестнице, уже нелегкой для ее больных, отечных ног; один раз, чтобы достать из кладовки, примыкающей к курятнику, старинный медный самовар, а второй раз - пакет с углем, предусмотрительно купленным в сельпо. Потому что, в какое бы время дня или ночи в их дом ни пришел человек, его полагалось перво-наперво напоить свежезаваренным, настоянным до бархатистости чаем; так было заведено Зульфугаром-кипти, и он неукоснительно следил за соблюдением принятого раз и навсегда порядка.
– Добрались, слава пророку, - прошептала Салатын, прижавшись лицом к оконному стеклу, охолодевшему от сырости. Она разглядела во дворе силуэт сына Мошу, фельдшера Махмуда и татарина Темира. Те остановились под тутовым деревом и, похоже, о чем-то говорили.
– Время нашли болтать!
– негромко проворчала Салытан и хотела было постучать в окно, но сообразила, что им там внизу не услыхать. Она обернулась туда, где на кровати, тяжело дыша, лежал отец, лицо у него осунулось, щеки отливали пугающей желтизной, ресницы подрагивали.
– Да что же это они в дом не идут?
– растерянно сказала Салатын.
– Пришли?
– Да.
– А самовар поставила?
– Давно. Готов уже самовар.
Первым в комнату вошел фельдшер Махмуд, за ним Темир; скинув брезентовый плащ, он швырнул его в угол, кивком поздоровался с хозяйкой, дернул носом, потом уселся, скрестив ноги, у самого порога. А Мошу еще внизу был, запирал ворота на засов.
– Помереть мне на месте, Зульфугар-киши, если ты не симулируешь. И когда только ты перестанешь?
– густым, жизнерадостным голосом говорил фельдшер Махмуд, подходя к кровати больного, выпрастывая его исхудалую руку из-под одеяла и считая пульс. Пульс был нормальный, так что Махмуд поначалу подумал, может быть, старик и вправду больным прикинулся? От скуки, шутки ради, чтобы зазвать его к себе. Но, разглядев черные круги под глазами и желтизну на лбу, отказался от подозрений.
– Салатын-баджи, подай-ка мне мою сумку...
Салатын подняла сумку, оставленную у порога, возле ног Темира, и подала Махмуду. Зульфугар-киши открыл глаза, посмотрел на него и сказал:
– Ухожу я, Махмуд... Головой твоей клянусь, так...
– Ради всех святых!
– вскрикнула Салатын.
– Что ты такое говоришь, отец, на ночь глядя, зачем нам сердце терзаешь?!
– Вся тревога ее, все напряжение с тех пор, как она отправила сына за фельдшером, взорвались в этих словах.
Мохнатые брови Зульфугара-киши встопорщились, мутные глаза уставились на Махмуда, но видели как будто не его, а что-то другое.
– Ну, что как собака вцепилась?
– сказал он слабо.
– Доконает меня эта Салатын...
– Что ты, отец?
– всплакнула Салатын.
– Да стану я твоей жертвой, что я тебе сделала?!
Махмуд строго повел глазами на нее, помолчи, мол, не перечь старику.
– Зульфугар-даи, - сказал он весело, - сердце у тебя, как мотор работает, так что не бойся и не думай ничего такого. Неможется тебе, так это пустое, со всяким бывает!..
– Нет, сынок... За мной Сарыджа-оглу Мухаммед приходил...
– Это еще кто такой?
– Урядник из Пейканлы...
От крика Салатын у Махмуда в ушах зазвенело.
– Чтоб ему в аду гореть, чтоб дотла ему сгореть и дымом изойти!
– в голос кричала Салатын.
– Чтобы кости его в черной земле пищей шакалам стали!
Салатын, стоя в изножье отцовской кровати, с яростью, во весь голос проклинала никому неведомого урядника, и хотя Махмуд ничего из ее слов не понял, ему стало не по себе, его вдруг охватил страх, ему померещилось даже, что не Салатын это разоряется, а кто-то другой ее голосом орет. Что за урядник, почему урядник, откуда урядник?.. Махмуд, удивленный, оглянулся на прикорнувшего возле дверей Темира, как будто ждал от него ответа на эти вопросы. А Темир дремал, свесив себе голову на грудь, ему и дела не было ни до чего! Мошу, заперев ворота, поднялся наверх, сел в углу на покрытый килимом пол и вытирал махровым полотенцем свои промокшие ноги.
Махмуд достал из сумки сверкающую коробочку со шприцем, отбил кончик ампулы, заполнил шприц, посмотрел его на свет и осторожно выпустил воздух.
– Будет тебе вопить, Салатын, - сказал он, - иди-ка помоги мне.
Зульфугар-киши спросил:
– Что ты колешь, дорогой?
– Кардиаминус джартес!
– Хорошее лекарство?
– беспокойно спросила Салатын.
– Наше или ихнее?
Последние пять лет, как занемог отец, и сама она стала мучаться одышкой и ногами, она только и видела спасение, что в "ихних" лекарствах. В наши она не верила, даже пилюли от головной боли не соглашалась принимать, если наши.
Зульфугар-киши, смешно двигая кадыком, посмеивался себе под ус, он принял шутку Махмуда и сказал ему сквозь смех:
– Махмуд, дорогой, вкати-ка ты нашей Салатын один "джартес"... хо... хо... хо...
"Джартес" по-армянски значило "разбиться, расшибиться всмятку", они оба знали это, обменялись заговорщицкими взглядами и рассмеялись.
Салатын в недоумении перевела взгляд с одного на другого, пожала плечами и оглянулась на Мошу.
– Да это название лекарства, не понимаешь?
– гася смех в глазах, сказал Мошу.
– Ты что - доктор, фельдшер, медсестра - зачем спрашиваешь?
– Ну, спросила - что тут такого? Спрос не грех, за спрос денег не берут. Обучись я в свое время наукам, - сказала она вдруг с обидой в голосе, - и фельдшером бы стала, и доктором. Не насмешничали бы теперь надо мной!
– Салатын улыбнулась, передумала обижаться, не в традиции дома это было, с основания своего их дом стоял на доброй шутке, на остром слове, и никто не обижался, напротив, веселое, ядреное слово хранило благополучие этого дома.
Махмуд, сделав укол, осторожно положил руку Зульфугара-киши поверх одеяла и тыльной стороной ладони коснулся его лба, нет ли температуры; лоб старика был в холодной, липкой испарине, и это напугало его больше, чем если бы оказалась высокая температура.
"Что это?" - подумал он и снова ощутил мгновенный порыв ветра, едва не опрокинувший их лодку, ему почудилось что-то пугающе общее в холоде старикова лба и давешнего порыва ветра, что-то не то...
Зульфугар-киши снова открыл глаза, сглотнул слюну раза два, при этом кадык его заходил вверх-вниз, и спросил:
– Салатын, дочка, а где сирота? Я про Темира спрашиваю... Салатын махнула рукой в сторону двери:
– Да вон же, спит, сны сладкие смотрит!
– Отведи его вниз, постели ему постель. Поесть ему собери, оголодал, небось. И водки бутылку поставь.