День казни
Шрифт:
Махмуд засмеялся.
– Какой еще урядник, айя, да построится твой дом! Прокурор, может быть?
– Нет, урядник... Словом, не в себе он, страх какой, собирайся, прошу тебя, поедем поскорей, - голос Мошу задрожал.
– На лодке татарина Темира поедем, он ждет нас под скалой.
– Сейчас, сынок, сейчас поедем, как же не поехать?
– Но вспомнил вдруг и на всякий случай спросил: - А Кура как - не разлилась?.. На какой вы лодке приехали?
– На моторке.
– Ну, постой минутку, я сейчас.
Махмуд поспешно собрался, натянул
– Ты меня так заторопил, что я и в дом тебя не позвал, - сказал он мокнущему под дождем мальчику.
– Подумаешь, дождь! Дождя, что ли, не видели?
– отозвался Мошу, приноравливаясь к его шагу.
Деревня спала. Сквозь туман там и сям мерцали редкие огни в домах, ни одна собака не забрехала им вслед. Возле колхозного управления они свернули налево, к Куре, сошли с асфальтированной дороги и тотчас угодили в непролазную грязь. Шарп-шарп, шарп-шарп, - чавкало под ногами... Пахло водорослями.
– Мошу, не приведи господь, сель нас застигнет! Потонем!
– Да как же селю не быть, когда такая погода? Что ни день, то космонавта в небо запускают, все небо, как есть, продырявили, чего же еще ждать?
Мошу так иной раз скажет, что взрослому мужику впору, даром что в школе еще учится. Всего то лет шестнадцать-семнадцать парню, а разговором и обхождением совсем зрелый человек и водится со взрослыми, и водку с ними попивает, как слыхивал Махмуд. "Дитя времени, - заключил Махмуд.
– Так-то оно, может быть, и лучше. В наше время мямлей не проживешь".
– А дед твой, Мошу, совсем сплоховал, если так часто врачей к себе стал звать. Прежде он с врачами не знавался.
– Прежде! Прежде он как железный был, бывало, подхватит меня одной правой и в небо поднимет. Последние два месяца так переменился, не узнать его...
– голос Мошу опять задрожал.
– Не пойму я, что с ним стряслось.
Махмуд прокашлялся и проглотил горькую слюну.
– Слышь, а сколько лет ему, деду?
– Мать говорит, около девяноста.
– Ну и хватит. Не два же века жить!
– Не говори так, доктор Махмуд, не могу я такие слова слышать... Люблю его очень.
– Мошу сбоку посмотрел на Махмуда.
– Я, что ли, не люблю?
– отозвался, крупно шагая, Махмуд.
– В таких людях, как Зульфугар-киши, весь смысл жизни, вся соль ее! Где нынче такого сыщешь? По мне, так пусть тысячу лет живет Зульфугар-киши! Да не убивайся ты раньше времени, обойдется, отойдет, сердце у него как сталь.
– Махмуд солгал, чтобы утешить мальчика. С сердцем-то у старика как раз и было неважно, прошлый раз, когда Махмуд проведывал его, пульс почти не прослушивался.
– А я что говорю?
– обрадовался Мошу.
– Дедушка, говорю, ей-богу, нет в тебе никакой хворобы, хочешь, в Тбилиси свезем тебя, самому главному академику покажем - и он тебе то же самое скажет! А он, нет, мол, урядник за мной во сне приходил, помирать пора.
– Слушай, да что это за
– Махмуд даже приостановился.
– Почем я знаю? Разве ж он когда откроется нам, скажет, что на сердце держит?
– Слушай, а может, старик того, с ума тронулся, а? Вот уж сраму не оберемся!
– Не-ет, - нерешительно протянул Мошу, тто. понизив на всякий случай голос, спросил: - Тронутые, ведь они кидаются на людей, кусаются, а, доктор Махмуд?
Ха-ха-ха! Как вцепится в горло, так всю кровь и высосет.
– Нет, нет, ничего такого нет, разум весь при нем, и разговор в полном порядке. Чаю попил, хлеба ломтик съел. Мать ему ноги помыла, нет, не похож он на тронутого ничуть.
– Симулирует, стало быть! Комедию перед вами ломает. Не переживай ты, не бойся. Вкачу укол, и все пройдет. Не впервой.
Дальше они шли молча. Махмуд стал вспоминать, есть ли у него камфара в сумке или нет. Если нет, тоже не беда, довольно димедрола. Прошлый раз одним димедролом обошелся.
Осторожно прощупывая ногами землю, они спустились на берег Куры, где под скалой их ждал Темир. С лодки светился огонек, Махмуд сообразил, что Темир прихватил с собой двухламповый железнодорожный фонарь, в слабом его свете с трудом можно было разглядеть часть реки: волны пенились, как будто в них растворили мыло. Стало быть, шутки шутками, а вода в реке поднялась, и подтаявший на солнце горный снег, смешавшись с тяжелой и мутной речной водой, поднялся наверх густой пеной. Такой сель запросто вымывает с корнем вековые деревья, и если, не приведи бог, лодка наткнется на одно из этих деревьев, то не миновать им, ночевать посреди реки, под дождем. Лодку надо вести с предельной осторожностью. Темир - опытный перевозчик, Махмуд это знал, но только бы не был под градусом.
– Добрый вечер, Темир!
– Махмуд занес ногу и, как буйвол кидается в воду в летний зной, всей своей тяжестью шлепнулся в лодку. Лодку тряхнуло, Темир в брезентовом плате с капюшоном, подхватил его под локоть. А Мошу вскочил легко, чуть-чуть качнув лодку.
– Темир. признайся, ты сегодня не наагдамился, нет?
– спросил простуженным голосом Махмуд, ему было зябко.
– Ни.
– Ей-богу!
– Ни.
– Тогда вези нас скорее на тот берег, Зульфугару-киши плохо.
– Знаю, - коротко отрубил Темир, давая понять, что он не в настроении и лясы точить не собирается. Став к ним спиной, он завозился с мотором, то ли заводил, то ли еще что, но очень уж долго.
– Что, не заводится, что ли?
– нетерпеливо спросил Махмуд. Он сидел на носу, вытянув ноги. Мошу все еще стоял.
– Приземляйся, сынок. Мотор тут, видишь, на хозяина похож. Что ты возишься там, ай Темир?
– А тебе что?
– То есть как это - мне что? Я не на пир, я к больному еду.
– Знаю, - сказал Темир, не оборачиваясь.
– Не на пир. С пира.
– А ты почем знаешь, айя?
– Что ж, не слышу, что ли, как от тебя тутовкой Григора разит?
– Темир рассмеялся, довольный, что подколол.