День казни

Самедоглы Юсиф

Больной посмотрел на жену и улыбнулся.

– Ничего, - сказал он.
– О той Салиме-ханум, которую ты знаешь, нет ничего. Но почти на каждой странице о семилетней Салиме... "Моя дочурка Салима", - пишет он...

– Ой!
– удивилась вдруг почему-то и опечалилась жена.
– Какая жалость!
– Должно быть, ей только сейчас пришло в голову, что наша старая приятельница Салима-ханум тоже когда-то была девочкой, ребенком, любимой дочуркой.

– Так ты считаешь, что я поправился, да?
– сказал вдогонку жене больной, когда она выходила из комнаты.

Замина обернулась с порога:

– Ну

и что? Сигарету будешь клянчить?

– Одну-единственную... Очень хочется!

– Ох!
– покачала головой Замина.
– Ладно.
– Она подошла к серванту, вытащила из кармана связку ключей, отперла средний ящик, выдвинула его, достала пачку "Мальборо".
– Это НЗ.

– Браво, жена!
– обрадовался больной, потому что уже два месяца, будь проклято безденежье, тосковал по этим сигаретам.

Замина вышла и прикрыла за собой дверь, больной закурил полученную сигарету, и его охватил глубокий покой. Втянув в себя легкий дым, он задержал его на некоторое время, и никотин, как хороший коньяк, слегка затуманил ему голову, а потом постепенно расслабил мышцы тела. И больной окончательно поверил в свое выздоровление. Как мало, в сущности, надо человеку для полного счастья! Ничего экстраординарного. Одну хорошую сигарету - и как легкий ветерок разгоняет стаи туч, так и тут вся напряженность сходит на нет.

Больной взял телефонный аппарат к себе на колени и, набирая номер Салимы-ханум, взглянул на стенные часы. Было четверть двенадцатого.

– Алло?
– Голос у Салимы-ханум был сиплый, похоже, что во рту у нее сигарета.

– С добрым утром, Салима-ханум!

– Всех благ тебе, дорогой!
– возбужденно прокричала Салима-ханум.
– Ну, что? Ты прочитал?

– Прочитал, Салима-ханум. Прочитал с величайшим интересом.

– Ты про эпикриз говоришь?
– спохватилась Салима-ханум и поспешила перейти на конспирацию.

– Да, да, - едва сдерживая смех, выговорил больной, - именно так, про эпикриз.

– Ну и как?

– Упокой господь его душу, наполни светом его могилу... Хорошо бы нам встретиться, Салима-ханум... Мне тут неясно кое-что. Точнее сказать, я нуждаюсь в дополнительной информации... Словом, надо нам с вами встретиться.

– Где?

– Вы же знаете, Салима-ханум, мне пока не разрешают выходить. Может быть, вы к нам зайдете?

Салима-ханум помолчала, в телефонной трубке загудело так, как будто где-то сорвался ветер, больной даже на окно оглянулся, но там, за окном, было тихо, безветренно. И вдруг он услышал в трубке рыдания Салимы-ханум и растерялся.

– Я прошу вас, я умоляю вас, Салима-ханум, не расстраивайтесь, проговорил он беспомощно.

– Ты видишь, - сказала Салима-ханум сквозь слезы, - ты видишь, что они делали с ним?!
– И так же внезапно рассмеявшись, сказала: - Но теперь Керимли, хоть пополам разорвись, ничего - уже не сделает! Ни-че-го!

– Конечно, Салима-ханум. Теперь уж - ничего...

– Так ты хочешь, чтоб я к вам пришла?

– Да, Салима-ханум, идите к нам и ничего не бойтесь, не опасайтесь, к нам ежедневно столько народу приходит, что вас и не приметит никто. Приходите, посидим, выпьем чаю, поговорим не спеша. Придете?

– Приду. Вот только приведу себя в порядок и приду. Женщина в возрасте должна выглядеть безукоризненно, - она покатилась со смеху.
– Сейчас наведу красоту и приду. Тысяча глаз ведь

смотрит, и не все - дружеские, не так ли?

– Разумеется, - пробормотал больной, - разумеется. Так я жду, Салима-ханум.

– Приду. Непременно приду.
– Не попрощавшись, Салима-ханум положила трубку.

Больной послушал короткие гудки, потом отнял трубку от уха, положил ее на рычажок и со страхом посмотрел на свою ладонь, она вспотела, и пот был холодный и липкий, совсем такой же, как два месяца назад, в начале болезни. Больной вспомнил, какое это было мерзкое ощущение, когда после высокой температуры пот липким пластырем облеплял все его тело, в испуге посмотрел на открытую форточку и проверил пуговицы на своем халате, все ли застегнуты. Потом он поднялся и подошел к серванту, в надежде, что Замина забыла запереть ящик, где лежала пачка "Мальборо". Так и есть, не заперта, больной поспешно выдвинул ящик, достал из пачки две сигареты, одну положил в карман, вернулся на свое место, взял из пепельницы потухший окурок и тоже засунул в карман и закурил новую сигарету. Едва он затянулся с наслаждением, как дверь отворилась и вошла Замина, проходя мимо, краем глаза посмотрела на содержимое пепельницы, на сигарету во рту мужа, но ничего, кажется, не поняла.

– К нам Салима-ханум собирается, приготовь чего-нибудь к чаю.

– 0-о-ой!
– недовольно протянула Замина.
– Опять будет сидеть весь день и головы нам морочить!

– Ну, так уж и весь день. Понимаешь, я позвонил ей сказать, чтобы прислала за своей папкой, а она говорит, сама зайду, погляжу на вас, очень, говорит, по Замине соскучилась.

– Ну, нет, мне с ней рассиживаться недосуг, мне обед надо готовить, мальчики в два часа из школы придут.

– Посидишь немного, выпьешь чаю с нами, а потом пойдешь. У нас с ней разговор.

– Заговорит она тебя, - сказала Замина.
– И опять расстроит, как всегда. Придет и выплеснет на тебя все свое горе, ах, бедный-несчастный отец, ах, подлый Керимли, я же знаю.

– И после паузы: - Я заклинаю тебя нашими детьми, не вмешивайся ни во что. Пусть сами разбираются в своих интригах. Если с тобой что-нибудь стрясется, никто не позаботится о моих детях.

– Что ты такое говоришь?
– спросил больной, немного удивленно, однако, нервничая.
– Что со мной может стрястись?

– Я не хочу, чтобы ты нервничал по пустякам, - упрямо сказала Замина. Марк Георгиевич сказал, что ты должен беречься. Думай о своем здоровье!

Больной понял, что надо немедленно менять тему, ибо нет таких аргументов, с помощью которых можно убедить жену и мать, что на свете есть вещи поважнее интересов ее семьи. К тому же, ведь натерпелась она, бедная, за время его болезни, синие круги под глазами, руки дрожат, когда волнуется.

– Что ещё сказал Марк Георгиевич?
– спросил он, улыбаясь примирительно.

– Ты отлично знаешь, что он сказал! Что все, слава богу, позади. Что еще денька два-три и, если температура будет нормальной, можно выходить на улицу. Что тебе нужен воздух, нужно движение.
– Замина подошла к нему сзади и погладила по волосам.
– Если б ты слушался меня, то никогда бы не болел.

Больной взял руку жены, поднес к губам и поцеловал в ладонь, в нос ему ударил едкий запах лука. Потом, подняв голову, посмотрел на улыбающуюся Замину, которая все еще стояла у него за спиной, и сказал: