День дурака
Шрифт:
Однажды утром Иван сидел на камешке, греясь на солнце и читая Новый Завет, который он стащил в разоренной деревеньке, когда их части двигались к Вуковару. После периода сомнений и метаний Иван снова обратился к религии, как он обычно делал в страшные для себя времена. Капитан выхватил книгу у него из рук.
– Почему пожадничал? Мы могли бы разжечь костер этой книженцией! Вот это да, какие шелковистые страницы! – Капитан зажал страницу между большим и указательным пальцами. – Отличная английская бумага, а? Хорошо, я буду из нее самокрутки скручивать.
Капитан вырвал сотню листов, а остальные кинул в тлеющие угли под тушу свиньи. Бумага вспыхнула синим пламенем, которое стало красным, когда на него попал
И как раз тогда, когда библейские слова, разносились по лагерю и мягко опадали на затоптанную землю, пирушка подошла к концу. Хорваты за один-единственный день взорвали десять танков. На поле боя осталось лежать сорок солдат федеральной армии.
Многие дезертировали – целыми ротами бежали из Сербии, Ниса и Сабача, – но рота Ивана была стойкой. Для него армия была самым безопасным местом. Несмотря на временные отступления, когда двадцать тысяч хорошо вооруженных солдат окружают город, который обороняют две тысячи, то бояться нечего. Можно было бы захватить город через сутки. Иван не понимал, чего они ждут, метая тысячи снарядов каждую ночь. Но какой смысл захватывать разрушенный город, груду раздробленных кирпичей? Но когда танки двинулись вперед, многие подорвались от попадания ракет с тепловой системой самонаведения.
В середине ноября стало казаться, что кольцо сербских войск, сомкнувшееся вокруг Вуковара. уже не разорвать. Продовольствие из Загреба не привозили неделями. Охранные посты не пропускали санитарные машины ООН, опасаясь контрабанды оружия. У хорватов кончились еда и самонаводящиеся ракеты. Танки и пехота неуклонно двигались вперед и взяли пригород Вуковара. Регулярные войска шли, прикрываясь сербскими, албанскими и мусульманскими штрафниками которым в спины смотрели дула винтовок, чтобы хорватские пулеметчики расстреляли своих, а потом у них кончились патроны. Затем следовали части резервистов, включая и часть Ивана, за ни ми – отряды четников в очень колоритных черных шапках с черепами. Рота Ивана переходила от дома к дому, из квартала в квартал, выкуривая людей из подвалов бомбами и слезоточивым газом, вытаскивая их наружу. Некоторые жители города поселились в канализации. Воды в трубах не было, и большинство стоков были пусты, люди жили как крысы и вместе с крысами, которые ждали их смерти, чтобы съесть трупы.
Сербские солдаты убивали всех взрослых мужчин, но кроме этого пострадали многие мальчики и старики. Капитан приговаривал: «Просто пристрели их. Если не ты, то кто-то другой, так какая разница? Пока тут не шастают журналисты, а если вдруг увидишь одинокого журналиста, то и его пристрели». Иван зашел в заплесневелый подвал, чувствуя себя уязвимым, несмотря на бронежилет. Он споткнулся в темноте и потом двинулся вперед, опираясь о влажную шероховатую стену. Капитан прокричал сверху: «Чего ты ждешь? Иди давай! Там никого нет!» Иван, пошатываясь, стал спускаться по шаткой каменной лестнице. Он увидел человеческую фигуру на фоне окна. Свет заползал в подвал зыбкими полосками, от которых болели глаза. Мужчина молча пытался выкарабкаться из окна. «Стой, стрелять буду!» – предупредил Иван. Человек соскользнул с окна, зашуршал песок. Иван оказался лицом к
– У тебя есть немецкие марки? Отдай их мне, и я тебя отсюда вытащу.
– У меня ничего нет. Я все потратил на еду.
– Очень плохо.
– Если ты веришь в Бога, не стреляй, – взмолился пленник. – У тебя дети есть?
– Возможно.
– У меня двое.
– Придумай причину получше, почему я не должен нажимать на курок.
– Я слишком устал, мне не до красивостей. Да я и не поэт.
– Я не могу тут с тобой болтать. Выходи отсюда с поднятыми руками.
Они поднялись по лестнице под лучи осеннего солнца, которые били в глаза под небольшим углом. Капитан сказал:
– Что ты копаешься? Пристрели его.
Иван нетвердой рукой поднял винтовку.
– Ты ни разу в жизни ни в кого не стрелял, да? – спросил капитан.
– Ну, несколько кроликов и пару птиц, и все.
– Все всегда бывает в первый раз. Что ты за солдат такой, если тебя тошнит при виде трупа?
Иван ничего не ответил.
– Воевать и никого не убить – это все равно что работать в борделе и остаться девственником.
Ивану не столько было любопытно, как люди умирают, сколько, как они убивают, и смог бы он сам убить. Но даже если бы и не смог, он все равно долженбыл быть солдатом. Может, лучше плыть по течению, как винтик военной машины армии, не имея собственной воли, возможно, это лучше, чем воспротивиться, испугавшись крови. Некоторые снаряды, которые Иван передавал артиллеристу, могли кого-то убить и скорее всего убили. Но он-то этого не видел. Наверное, убивать беззащитного неправильно, не наверное, а точно, как иначе, но Иван подумал, что должен пройти экзамен на умение убивать.
Однако он все равно не мог выстрелить. Представил себе внуков этого человека и то, сколько горя принесет его смерть близким. А если бы они поменялись ролями, кто-нибудь скучал бы по Ивану?
– Хочешь сигаретку? – спросил Иван.
– Ты что тут играешь в последнее желание? – рассердился капитан. – Если сейчас не застрелишь этого придурка, я вас обоих порешу. – Он поднял пистолет. – Если хочешь быть хорошим поэтом, то обязан уметь нажимать на курок.
Значит, капитан слышал, о чем они говорили в подвале, подумал Иван.
– Может, если ты хочешь стать прозаиком, – продолжил капитан, – то оставь его, все о нем узнай, отымей его, а потом спаси. Но у нас нет на это времени. У нас нет на это времени!
Подошли еще несколько солдат посмотреть на обряд инициации.
Иван ненавидел выступления на публике. Он пытался унять дрожь в руке. Обычно страх сцены возникал всякий раз, когда Иван произносил речь перед аудиторией, в такие моменты у него начинала дрожать правая рука состаканом воды. Частично это последствие неприятных воспоминаний о том, как рука предательски затряслась во время одного из устных экзаменов. Иван боялся толпы. В этом смысле у него сейчас было больше общего с пленным, чем с кем-то из солдат – они оба стояли лицом к лицу с толпой. Но пленный ничего не мог изменить – это судьба. А Иван мог нажать на курок или не нажимать. Объективно, не нажимать на курок – правильный выбор. Но в глазах ненормальной толпы это будет выбор неправильный. Не важно, что Иван сделает (или не сделает), в любом случае это будет неправильно и сработает против него. Может, и не стоит строить иллюзий о возможности выбора. По существу, Иван слаб и другого выбора, кроме как убить, у него нет. Он тяжело дышал, словно у него вот-вот случится приступ астмы.