День без вранья
Шрифт:
— Надо думать, — заметила Нинина мама, которая тоже улетела бы, будь она на месте тех двух орлов. — Только последний дурак бросится грудью на самолёт.
— Это хорошо или плохо? — Нина посмотрела на меня.
— Для орла плохо, — сказал я.
— Ничего ты не понимаешь… — Нина стала глядеть куда-то сквозь стену, как Павлов сквозь меня, а я задумался: действительно, хорошо это или плохо? Мог бы я броситься грудью на самолёт или улетел, как те два орла?..
— Представляешь, — медленно проговорила
Она глядела сквозь стену: в руках забытый кусочек хлеба, лицо растроганное и вдохновенное, глаза светлозеленые, чистые, будто промытые. Если бы знать, что она может поехать за сайгаками, я согласился бы просидеть в этой комнате всю жизнь и никуда не ездить. Согласился бы каждый день общаться с её мамой, каждый день встречать в школе Сандю — только бы знать, что Нина может поехать.
Все думали о своём и молчали, кроме Нининой мамы.
Она, очевидно, думала о том, сделаю я сегодня предложение или нет, а вслух рассказывала про соседа, который ушёл от жены к другой женщине, несмотря на ребёнка, язву желудка и маленькую зарплату.
Фамилия этого человека начиналась с буквы "а", звонить ему надо было один раз, поэтому в лицо я его не видел. А жену видел и на месте соседа тоже не посмотрел бы на язву желудка и на маленькую зарплату.
— Прожить десять лет и… как вам это нравится?! — возмущалась Нинина мама.
— Мне нравится, — сказал я. — На месте вашего соседа я бы раньше ушёл.
Нина засмеялась.
— А как же, по-вашему, ребёнок? — поинтересовалась мать.
Отец улыбнулся в тарелку.
— Уходят от жены, а не от ребёнка.
Нина снова засмеялась, хотя я ничего смешного не сказал.
— Но ведь существуют… — Нинина мама стала искать подходящие слова. Мне показалось, я даже услышал, как заскрипели её мозги.
— Нормы, — подсказал отец.
— Нормы, — откликнулась Нинина мама и испуганно посмотрела на меня.
Я должен был бы сказать, что, конечно, существуют нормы и долг порядочной женщины строго их соблюсти. Но я сказал:
— Какие там нормы, если их друг от друга тошнит?
Отец хотел что-то сказать, но тут он подавился и закашлялся.
Жена хотела заметить ему, что это не «комильфо», но только махнула рукой и быстро проговорила:
— Дядя Боря звал в воскресенье на обед. Пойдём?
Значит, меня собираются представить будущим родственникам.
— А сегодня вас дядя не звал? — спросил я.
— При чем тут сегодня? — не понял отец.
— Ни при чем. Просто я жду, может, вы уйдёте…
Нина бросила вилку и захохотала, а Нинина мама сказала:
— Вечно эти молодые выдрючиваются.
«Выдрючиваться» в переводе на русский язык обозначает «оригинальничать, стараться произвести впечатление».
Странно, сегодня я целый день только и старался быть таким, какой
Только дети поняли меня верно.
Родители ушли. Мы остались с Ниной вдвоём.
Нина, наверное, думала, что сейчас же, как только закроется дверь, я брошусь её обнимать, и даже приготовила на этот случай достойный отпор, вроде: «Ты ведёшь себя так, будто я горничная». Но дверь закрылась, а я сидел на диване и молчал. И не бросался.
Это обидело Нину. Поджав губы, она стала убирать со стола, демонстративно гремя тарелками.
Я вспоминал, что у меня в портфеле лежат для неё цветы, достал их, молча протянул.
Нина так растерялась, что у неё чуть не выпала из рук тарелка. Она взяла цветы двумя руками, смотрела на них долго и серьёзно, хотя там смотреть было не на что. Потом подошла, села рядом, прижалась лицом к моему плечу. Я чувствовал щекой её мягкие, тёплые волосы, и мне казалось, что мог бы просидеть так всю свою жизнь.
Нина подняла голову, обняла меня, спросила таким тоном, будто читала стихи:
— Пойдём в воскресенье к дяде Боре?
За пять лет я так и не научился понимать ход её мыслей.
— Денег не будет — пойдём.
— Какой ты милый сегодня! Необычный.
— Не вру, вот и необычный.
Зазвонил телефон. Нинины руки лежали на моей шее, и я не хотел вставать, Нина — тоже. Мы сидели и ждали, когда телефон замолчит.
Но ждать оказалось хуже. Я снял трубку.
— Простите, у вас случайно Вали нет? — робко спросили с того конца провода. Я узнал голос Леньки Чекалина.
— Случайно есть, — сказал я.
— Скотина ты — вот кто! — донёсся до меня моментально окрепший баритон. Ленька тоже узнал меня.
Я вспомнил, что обещал быть у него вечером.
— Здравствуй, Лёня, — поздоровался я.
— Чего-чего? — моему другу показалось, что он ослышался, потому что такие слова, как «здравствуй», «до свидания», «пожалуйста», он позабыл ещё в школе.
— Здравствуй, — повторил я.
— Ты с ума сошёл? — искренне поинтересовался Лёня.
— Нет, просто я вежливый, — объяснил я.
— Он, оказывается, вежливый, — сказал Ленька, но не мне, а кому-то в сторону, так как голос его отодвинулся. — Подожди, у меня трубку рвут, — это было сказано мне.
В трубке щёлкнуло, потом я услышал дыхание, и высокий женский голос позвал:
— Валя!
Меня звали с другого конца Москвы, а я молчал. Врать не хотел, а говорить правду — тем более.
Сказать правду — значило потерять Нину, которая сидит за моей спиной и о которой я привык беспокоиться.
Я положил трубку.