Демоны ночи
Шрифт:
– Продолжайте смотреть на картину, – произнесла за спиной Лидия Михайловна.
В комнате вдруг зазвучала негромкая музыка, идущая, казалось, со всех сторон. Мелодия была как будто латиноамериканская, с очень быстрым ритмом, создававшимся обилием ударных инструментов, на их фоне медленно солировала гитара.
Хозяйка подошла к Павлу сзади и положила свои руки ему на плечи.
– Вы видите весенний сад, – тихо произнесла она, – полный цветов. Дует теплый ветерок, цветы качают своими головками, они словно что-то шепчут, убаюкивают… Вам хочется спать. Вы засыпаете, засыпаете…
Павлом и впрямь овладело сонное состояние. Он громко зевнул.
– А теперь вы пробуждаетесь. Голова снова свежа.
Наш
– Неплохо. Вы легко поддаетесь внушению. Давайте попробуем еще раз. Положите ладони на стол, смотрите мне в глаза. Расслабьтесь. Представьте, что вы и этот стол – одно целое. Не отвлекайтесь. Смотрите на меня. Вы чувствуете, что ваши ладони являются продолжением стола. Так? Так?!. Вы это ощущаете, не правда ли? Теперь попробуйте оторвать руки от поверхности. У вас ничего не получается! Еще раз! Еще!!! – Голос Лидии Михайловны вибрировал от напряжения. – Последняя попытка!
Павел пытался оторвать ладони от столешницы. Ничего не получалось. Это было в высшей степени странно.
– А теперь… – Она щелкнула пальцами перед лицом Павла. – Теперь ваши руки свободны. Отлично. Вы – чрезвычайно благодатный объект для гипнотизирования. Итак, приступаем к основной части нашего эксперимента. Я включаю диктофоны. Расслабьтесь. Представьте, что вы сидите в реке, привалившись спиной к камню. На песчаном дне маленькой речки. Ярко светит солнце, вокруг изумрудная зелень, вас мягко обдувает поток теплого воздуха, над головой летают бабочки и стрекозы. Вода поднимается все выше, вот она доходит до вашей шеи, еще выше… до подбородка, выше… Но вы не тонете, а погружаетесь в сладкий сон. Вы спите, вы уже спите… Ваше настоящее «Я» погружено в транс, а вот предшествовавшее ему просыпается. Оно просыпается! Ведь так? Оно здесь или?.. Да, оно здесь!
Дальше мы воспроизводим диктофонную запись вопросов Лидии Михайловны и ответов Павла:
– Итак, кто вы и как вас зовут?
– Я Мосол.
– Мосол?
– Таково мое имя.
– В какое время вы… ты живешь?
– Не понимаю вопроса?
– Ну, что сейчас происходит?
– Ага, понял. Война. Кругом война. Все горит. Высокие каменные стены. Крепость только что взяли. Мы режем ляхов и жидов. Крики… Все вокруг кричат. И кровь… Много крови. Ляхи закрылись в костеле. Наши притащили пушку к самым его дверям. Стрельнули. Двери в щепки. Мы – туда. Бабы, девки верещат… Я хватаю какую-то ляшку, задираю ей юбки… Она дрожит… Глаза как две плошки. Шепчет что-то, вроде просит отпустить. Как же, сейчас! В ушах сережки с каменьями… Выдираю. Кровь… Она визжит.
– Тебе сколько лет?
– Годов? Не знаю. Может, двадцать… может, больше.
– А какое сейчас время года?
– Осень. Тепло, но листья желтые. Яблоками пахнет… и кровью.
– Кто командует вами?
– Батько Перебийнос. Он где-то впереди на черном рысаке.
– Что сейчас делаешь?
– Ляшку сношаю. Сопит, стерва. Возится. Не дается.
Видимо, эта сцена удручающе подействовала на Лидию Михайловну, потому что она решила прервать сеанс.
Павел с любопытством прослушал запись. Голос был его, но обладал несвойственной ему хрипотцой, да и косноязычие явно не искусственное.
– Что скажете? – спросил он у Лидии Михайловны.
Она в сомнении качнула головой:
– И не знаю…
– Но ведь откуда-то я это взял?! Кстати, когда и где, по-вашему, происходят эти события?
– Наверное, век семнадцатый. Скорее всего Украина.
– Да, наверное. Значит, тот, кем я был раньше, участвовал в каком-то восстании. Звали его Мосол. Думаете, реальное лицо?
– Затрудняюсь с ответом. Возможно, отголоски прочитанных в детстве книг. Какого-нибудь Сенкевича… «Огнем и мечом» читали? Или «Тараса Бульбу»?
– Тогда давайте попробуем
– Вы думаете? Но опять возникнет Мосол.
– А если кто другой? Ну, пожалуйста?! Разве вам самой не интересно?
– Хорошо. Почему бы и нет? Занимайте исходную позу. Расслабьтесь… Представьте: зима, горная местность, вы сидите на большой открытой площадке перед парапетом, за которым открывается величественный вид на окруженную горами долину. Зимний день подходит к концу, небо розовеет, горы приобретают густой фиолетовый цвет. Вечный покой царит над миром. И вы – часть этого покоя. Вы – часть мироздания, молекула незыблемого равновесия. Ваше сознание растворяется в окружающем вас мире, вы засыпаете, засыпаете… Вы уже спите. Теперь ответьте: кто вы на этот раз?
– Мне холодно, – произнес Павел высоким писклявым дискантом, едва напоминающим его собственный голос.
– Почему холодно?
– Зима, кругом снег, мы идем по укатанной дороге…
– Кто это вы?
– Нас трое: я и еще два человека. Они – мои товарищи. Вернее, однополчане. Мы идем третий день к границе с Китаем.
– Как вас зовут?
– Петр… Петр Стулов. Я – казак. Оренбургский казак. Хорунжий. Третий день мы бредем по степи… Отстали от своих. Вчерась ночевали в киргизском ауле. Жрать проклятые бабаи не дали, молоком кислым напоили да лепешку сухую сунули. И то ладно. Ничего, скоро дойдем до Аксая, там свои. Вот только дальше что? В Китай? А там чего? Медом, что ли, намазано? Вот и не знаешь, куда дальше подаваться. Домой нельзя. Крови на мне много. Тотчас к стенке поставят. Да уж. Кровушки много пустил. Жрать хочется, сил нет. Поэтому и мерзну. Сейчас бы борщевки или, на худой конец, хлеба с сальцом и луком. А кровь? Кровь что! Не я бы порубал, так другие. Дело привычное. Дальше-то куда? В Китай? Там тоже узкоглазые. А может, вертаться? Может, простят? Нет, не простят! Разменяют к чертовой матери. Мести начинает. Солнышка не видать. Мгла. Тогда, в деревушке этой… Пьяные были. Есаул говорит: красные они. Бабенки эти, значить. Мужики у них у красных служать, и они, значить, того… А бабенки злые. Глазами зыркают исподлобья. А мы, значить, выпили с устатку. Есаул тоже нетрезвый… Одну потащил, она – вырываться. Орет благим матом. А чего орать-то? Он и рубанул с досады. А потом кричит: и этих кончайте! Ну, мы, конечно, за шашки. С другой стороны: они сами виноваты. Не трепыхались бы… Ребятишков, конечно, не надо было… Они тут ни при чем. А может, и при чем, кто знает. Поземка-то все крепчает. Пурга настоящая. Метет и метет… Не поймешь, день ли, ночь… В Китай? А что в том Китае? Домой бы… Но назад возврата нет. Холодина какая! Полушубок чертов совсем не греет. А может, это с голодухи. Ноги совсем закоченели. Ноги-ноженьки…
Павел открыл глаза и замотал головой, ничего не понимая. Еще секунду назад перед ним лежала заснеженная степь, по которой змеились волны поземки. Ага. Все понятно. Он вовсе не в степи, а в теплом, чистом кабинете доброй психиаторши.
Павел поднялся из кресла, потянулся, задвигал затекшими частями тела. Лидия Михайловна недоверчиво и вопросительно смотрела на него, но молчала.
– Что? – спросил наш герой.
– Я у вас хотела узнать.
– Но вы же все слышали?
– Помните, что с вами происходило?
Павел потер лоб. Картинка, только что яркая и красочная, меркла, расплывалась, превращаясь в разрозненные, не связанные между собой обрывки, которые тут же тускнели и растворялись.
– Я даже общую суть уже забыл, не то что детали, – пожаловался Павел. – Вроде солдат какой-то…
– Казак.
– Пусть казак. Помню только тяжесть на душе. Очень большую тяжесть. И пустоту.
– Включите запись.
Павел так и сделал. Какое-то время он вслушивался в свое (и не в свое) бормотание, потом поднял глаза на Лидию Михайловну: