Демон
Шрифт:
— Мы победили, а вы проиграли, — хрипло проговорила она. — Ты проиграл, испуганный маленький человечек. Пришел наконец день расплаты, и я очень хочу увидеть, как тебя повесят. — Она закашлялась, отхаркивая кровь.
Уоррен подумал — она знает мой секрет. Знает, что я боюсь и всю жизнь пытаюсь доказать, что это не так. Она сильнее него, на ее месте он бы давно сломался. Он чувствовал, каким отвратительным должен ей казаться — и все из-за страха.
Он выстрелил ей в голову три раза. И, он сам не знал почему, убив ее, Уоррен опечалился больше, чем когда убил своих родителей. Стоял к смотрел на труп, не замечая, как Рэйко Гэннаи и стражники выгоняют из барака плачущих, кричащих женщин, угрожая им стволами.
Через два дня американские войска
Уоррен сказал, что ему удалось спастись, так как он притворился, будто в него попала пуля, и он упал в неглубокую могилу вместе с другими пленными, которым не так повезло. Все это время он провел в ужасе и сам не понимает, как сумел остаться живым. Насколько ему известно, заключенных убили для того, чтобы они не смогли выступить на возможных процессах над военными преступниками. А только белые содержались здесь потому, сказал Уоррен, что лагерь был задуман как обменный материал: важные люди с Запада на высокопоставленных японских военнопленных. Почему-то из этой идеи ничего не получилось, и заключенные оказались ненужными. Сам Уоррен уцелел только благодаря удаче.
Он признался, что года четыре назад убежал из дома. Спрятавшись на борту японского грузовика, отходившего из Нью-Йорка, он попал таким образом в Японию, где и провел всю войну как пленный. Детская выходка, разумеется, но он за нее заплатил уже много раз. Больше ему сказать нечего.
Глава 6
Англия
Август 1985
Лорд Оливер Ковидак стоял рядом со своим котом в кухне — жил он в переделанной конюшне пятнадцатого века, и кухня была не очень большая. Кот и он подходили друг другу: оба круглолицые и седые, с коротким плотным телом, из ушей волосы торчат. В свои шестьдесят восемь лет, все еще неугомонный, Ковидак, на лице которого выделялись большой нос и мешки под глазами, был младшим из них двоих. Коту, звавшемуся Эдвин Друд, было двенадцать, для кошек это преклонный возраст.
Старость нисколько не смягчила вредный характер м-ра Друда. В начале их совместной жизни Ковидак пытался научить кота послушанию. Да и хорошо бы и подлизывался немного. Какое там… Зря время потратил. Кошки, будь они прокляты, существа независимые и неблагодарные. Ковидак не смог подчинить зверушку, не смог потому, что они с м-ром Друдом были слишком похожи. Оба с сильным духом, непокорным. Оба по натуре одиночки. Оба охотники, из той породы, что подбирается к жертве украдкой.
Сегодня Ковидак готовил м-ру Э. Друду особый обед по случаю пятницы: полусваренная куриная печень, нарезанная на мелкие кусочки, затем смешанная с сырыми яичными желтками, столовая ложка пива и немного ячменя. Отвратительно, если не сказать больше. А м-ру Друду этот ужас нравился больше мышей.
Приготовляя по пятницам жуткую смесь, Ковидак всегда надевал резиновые перчатки и жалел лишь о том, что противогаза у него нет. Запах, возносившийся над обедом кота, придавал новое значение слову «зловонный». Но, в конце концов, почему бы не побаловать зверюгу, у которой давно наступила зима жизни.
Ковидак соскреб обед Эдвина Друда из деревянной чаши на старинную, девятнадцатого века посудинку для масла с широкими плоскими ручками, потом снял перчатки и поставил блюдо на поднос. Затем помыл руки и приготовил обед себе: нарезанные персики, норвежский хлеб, мармелад, сыр чеддар и маленький чайничек «Эрл Грей». Свою пищу поместил на тот же поднос и направился в южный конец конюшни, где на возвышенной платформе находилась его библиотека и где он писал книгу. М-р Друд шел впереди.
На платформе стоял большой стол красного дерева, туда Ковидак и поместил поднос. Блюдо Эдвина Друда
Ковидак сел в тронное кресло периода Ренессанса, ножки у него были в виде лап с когтями, и потянулся к большому линованному блокноту, записи в котором прервал двадцать минут назад. Перестав жевать, прочитал последние строчки, чувствуя то же холодное удовлетворение, что и всегда, когда работал над книгой, которая разоблачит Уоррена Ганиса как убийцу жены Ковидака сорок лет назад. Книгу, называться она будет «Великая победа», он почти закончил. К осени, возможно, отдаст издателю, и тогда его бедная Касс спокойнее сможет лежать в могиле.
Она была похоронена в семидесяти пяти ярдах от окна его спальни, у ствола большого бука, на могиле росли болотные ноготки. Похоронили в подвенечном платье, с молитвенником, который она прижимала к груди в тот день, когда они поженились. И с томиком стихотворений Браунинга, она их очень любила.
Дом Ковидака стоял одинокий у основания холма, покрытого буками, среди которых было множество тропинок — ему никогда не надоедало их исследовать. Отсюда было с полмили до Амершэма, старого городка деревянных гостиниц с коньками на крышах, георгианских домов, коттеджей с соломенными крышами и двориками, мощенными булыжником. Жил он один, если не считать Эдвина Друда, а конюшню декорировал в соответствии со своими эклектическими вкусами, смешав несколько несовместимых стилей. Внешняя оболочка осталась такой же, какой она была несколько столетий: ржавого цвета черепичная крыша, стены из необработанного камня, покрытые вьющимися растениями.
Ковидак за столом откусил кусок хлеба с мармеладом, взял камковую салфетку. Эдвин Друд перестал есть, уставился в открытое окно. Ухнула сова. На кипарисе неподалеку пел соловей. Ковидак смахнул салфеткой крошки печени с усов Друда.
— Доедай скорее, любезный Друди, а то у меня навсегда испортится обоняние.
Кот опустил голову к посудинке для масла, которая обошлась Ковидаку в семьсот фунтов, он купил ее в лондонской антикварной лавке на Портобелло-роуд. Вероятно, репутация эксцентрика предшествовала Ковидаку, ибо когда он упомянул, что из этой штуки будет есть кот, продавец сказал лишь: «Как мило, ваша светлость», — и завернул блюдо без дальнейших слов. Что еще можно сказать человеку, который однажды купил частную коллекцию вещей, принадлежавших Гитлеру, за сто тысяч фунтов, и публично все сжег, которого арестовали однажды за нападение на исследовательский центр с луком и стрелами — он был яростным антививисекционистом, а исследования проводились на животных — который ездил на старом бельгийском мотоцикле, весь растрепанный, и которого боялись в парламенте из-за его резкого языка и пронзительного смеха.
Оливер Рональд Ковидак был энергичный интеллектуал, судьбою отнюдь не обделенный. Сын миллионера, он учился в Харроу, был президентом Оксфордского союза, окончил с отличием — философия и история Азии — затем прекрасно сдал экзамены на службу в аппарате правительства. Но даже работа в Уайтхолле нисколько его не изменила, он так и остался чудаком и оригиналом с непробиваемой кожей носорога. На приемах он прыгал в пруд полностью одетый, в свой офис мог явиться в ярко-желтой двубортной жилетке, однажды взял отпуск и нанялся рабочим на ферму — просто ради впечатлений.
При всем при том он был специалистом по Дальнему Востоку, говорил на японском, написал серию прекрасных статей, в которых анализировалось, как Япония строила свою империю в тридцатые годы. Он откровенно описывал ее территориальные притязания в Тихом океане — эту правду кое-кто в Уайтхолле слышать не желал, ибо Англия уже вступила в союз с Японией, чтобы уберечь свои азиатские колонии от русских. Ковидак во весь голос заявлял, что это близоруко и глупо, что японский дракон не менее жаден, чем русский медведь. Сожрав соседние земли, Япония и зубы не остановится почистить, прежде чем сожрет и английские колонии.