Демон ревности

Бенцони Жюльетта

Когда Фьора, которая ничего не видела от слез, передавала дочь на руки Агнелле, та ее пылко обняла:

– Мне известно, чего вам это стоит, дорогая, но будьте уверены, что у девочки будет все самое лучшее, а мы с Агноло полюбим ее всей душой. А если вы не сможете приехать и навестить вашу дочь в ближайшее время, обещаю вам, что летом мы сами привезем ее к вам!

– Не знаю, правильно ли это, – вздохнула Леонарда, – уже сейчас видно, что Лоренца-Мария будет копией своей матери!

– Это будет для нее большим счастьем, потому что мне не хотелось бы, чтобы она походила на своего

благородного отца, который очень некрасив! Посмотрим, что скажет природа.

– Лоренца-Мария! – приговаривала Агнелла, со счастливой улыбкой покачивая на руках белый сверток, на который Фьора смотрела с полным отчаянием. – Как красиво! Ей дадут это имя сегодня вечером при крещении в церкви Сен-Мерри.

– Уже сегодня вечером! – удивилась Леонарда. – А кого же вы укажете в качестве отца и матери?

– Здесь долго думать не надо, – ответил Агноло. – Мы скажем, что ее родители неизвестны, а мы с Агнеллой будем приемными родителями. Двое наших соседей подпишутся как свидетели.

– Значит, у нее не будет настоящего имени? – горестно прошептала Фьора. – А ведь она могла бы носить фамилию Медичи или хотя бы Бельтрами…

– Разве вы так плохо меня знаете? – не удержался Агноло. – Я дам священнику золота, и он запишет меня ее отцом!

– А кем останусь я? – спросила Агнелла. – Тем более что она, по идее, дочь твоей племянницы?

– Не бойся! – рассмеялся торговец. – Как только им заплатят, приходские чиновники перестанут быть такими уж щепетильными, и у нашего маленького ангела будет имя: Лоренца-Мария де Нарди! Разве это плохо?

– Конечно же, здорово! Ты все так замечательно придумал!

Когда они уехали, дом сразу опустел. Казалось, супруги Нарди забрали с собой все тепло и свет. Фьора лежала на подушках, скрытых под ее распущенными волосами, и молчала. Она смотрела на свои руки, которые совсем недавно обнимали дорогую дочурку. Невыносимая тяжесть сковала ее. Подняв глаза, она посмотрела на заплаканную Леонарду, перевела взгляд на Флорана, который прислонился к камину и уставился в потухающее пламя. Все словно бы и не смели нарушить воцарившееся тяжелое молчание. Похоже было, что и их жизнь отправилась вслед той повозке, которая направлялась к Парижу.

Внезапный приступ гнева вывел молодую женщину из горькой задумчивости. Она не будет больше лежать вот так и предаваться отчаянию. В тишине комнаты прозвучал ее повелительный голос, при звуке которого Леонарда и Флоран вздрогнули.

– Подайте мне халат, дорогая Леонарда! Я хочу встать.

Старая подруга тут же подбежала к ней, обеспокоенная и одновременно рассерженная.

– Вы не думаете, что говорите! Прошло всего два дня…

– Ну и что? – возразила Фьора. – Перонелла мне рассказывала про одну из своих подруг из крестьян, которая почувствовала боли прямо в саду, когда собирала вишни. В тот же день она родила, а через два дня поехала продавать вишни на рынок. Не думаю, что я менее здорова, чем она.

– Подождите еще немного, два-три дня!

– Больше ни одного! Поймите, что я не могу выносить этот дом, когда… ее здесь нет. Завтра утром мы тоже едем! Единственное, что я у вас прошу, так это навести во всем доме порядок и приготовиться к отъезду.

– Это

не займет много времени, – ответила Леонарда. – Нам здесь почти ничего не принадлежит.

– Вы и вправду хотите уехать, донна Фьора? – недоверчиво спросил Флоран, который с состраданием вглядывался в осунувшееся и побледневшее лицо с запавшими глазами и темными тенями вокруг них.

– Я плохо выгляжу? – горько усмехнулась Фьора. – Я думаю, что это нам на руку, потому что все знают, что я перенесла неизвестную болезнь. Было бы странно, если б я вернулась домой цветущей после тяжкого недуга. Дома я почувствую себя гораздо лучше!

Заранее все продумав, Фьора решила, что они поедут рано утром, чтобы не попадаться никому на глаза, так как она не хотела снова переодеваться в лесу. За эти полгода ее никто не видел, и будет лучше, если так все и останется. Пока Флоран навьючивал на мулов их скромный багаж, она попросила Леонарду найти папашу Анисе.

Этот добрый человек проявлял во время пребывания в доме гостей исключительную деликатность, и Фьора хотела попрощаться с ним. Она спустилась в сад и с чувством произнесла:

– Я покидаю этот дом и никогда больше не вернусь сюда. Мы никогда не увидимся, но перед этим я хочу отблагодарить вас за все.

Папаша Анисе посмотрел на тонкую фигуру женщины в черном плаще с капюшоном, который наполовину скрывал ее лицо, потом на пять золотых монет, что она вложила в его ладонь. Его тонкие, как у черепахи, веки вздрогнули и приподнялись, открыв живые и совсем молодые глаза.

– Будем считать, что я вас никогда не видел, – сказал он наконец. – Ведь вам не хочется, чтобы я помнил, что здесь кто-то жил?

– Нет. Будет лучше, если вы это забудете, но немного золота еще никому не приносило вреда.

– Действительно. Я сейчас отправлюсь к святому Леффруа и поставлю свечу за то, что он помог мне найти в этом пустом доме такое сокровище.

Затем он неловко поклонился и вышел, крепко сжимая в кулаке монеты.

Через четверть часа трое путешественников тоже отправились в путь по узкой дороге, идущей по берегу Сены, чтобы затем через Медон, минуя Париж, выбраться на основную дорогу и ехать на Орлеан. За густыми кронами деревьев уже исчезли кресты, стоящие на горе Валерьен, а также колокольня Сен-Леффруа, когда из-за горизонта показался красный шар солнца и выкатился на серо-розовое небо, которое по приметам предвещало сильный ветер.

Единственное, в чем Фьора согласилась уступить, это ехать не так быстро, чтобы облегчить путешествие Леонарде. Та ссылалась на ревматизм, который вновь разыгрался под влиянием здешней сырости, и просила делать остановки при первой же возможности. День уже был в полном разгаре, когда путники увидели впереди массивную квадратную башню и колокольню Божанси.

Проехав укрепленную ограду, а затем и городские ворота, они заметили, что в городе царит волнение, особенно это было заметно по сутолоке на площади Мартруа, на которой скопилось множество народа, лошадей и груженых повозок. Самая большая суета была возле дверей трактира «Экю Франции», в котором Фьора собиралась остановиться. Было ясно, что там же намеревался остановиться какой-то важный сеньор.