Дело Зорге

Майснер Ханс-Отто

— Попробуй теперь сказать, что наши символы непонятны для европейцев. Взгляни-ка вон на тех трех деревянных обезьянок. Одна закрыла рот, другая — глаза, третья — уши. Знаешь их?

— Кто их не знает? Они олицетворяют принципы осторожности: ничего не говорить, ничего не видеть, ничего не слышать! Изображения этой умной троицы есть во всем мире.

— Но эти обезьяны — оригинал, — с гордостью сказала она. — Именно отсюда их изображение распространилось по миру. И ты, дорогой, не должен забывать об их предостережении.

Равенсбург даже

и предположить не мог, насколько в точку она попала.

— Конечно, это чертовски полезные советы особенно для нас там, дома!

Им пришлось отойти в сторону, уступив дорогу процессии священников в белом. Двое из них несли на черном шесте ящик, задрапированный белым шелком. Ящик был украшен богатым, искусно вышитым гербом.

Верующие, мимо которых проходила процессия, склонялись в глубоком поклоне. Склонилась в поклоне и Кийоми.

— Что в ящике? — спросил Равенсбург.

— Обед для Иэясу, великого сегуна!

— Для Иэясу? Но он же умер сотни лет назад!

— Да, он умер двести лет назад, и с тех пор его дух живет там, в храме.

— И что, духа кормят?

— Да, кормят, но, конечно, символически.

Ему нечего было возразить. Кийоми, во всяком случае, считала, что это в порядке вещей.

— Давай-ка лучше взглянем на большой гонг, —предложил он. 

— Хочу рискнуть — вдруг мне удастся заставить великана заговорить.

По шуршащему гравию они направились к деревянной постройке, стоявшей на четырех подпорках из древесных стволов, которые увенчивала соломенная крыша. Под ней висел гонг. Говорили, что крупней его в мире нет. Перед гонгом на двух прочных канатах был подвешен ствол дерева, такой толстый и тяжелый — как таран, что применяли древние римляне, чтобы взломать ворота осажденного города. Головная часть ствола была обита кожей, она ударяла по гигантскому гонгу.

— Только не напрягайся, — предупредила Кийоми, — не забывай о своих сломанных ребрах.

Равенсбург изо всех сил уперся плечом в могучий ствол. И совсем уж хотел отказаться от своей затеи, как вдруг этот тяжеленный снаряд стронулся с места. Постепенно набрав ход, он с силой ударил по бронзовому кругу.

Оба почувствовали, как вокруг задрожал воздух. Раздался звук, который, казалось, заполнил собой Вселенную. Низкий, глухой гул еще долго стоял в воздухе и наконец затих.

— Наверное, его и в самом деле услышали все боги, а, Кийоми? Ты загадала какое-нибудь желание?

Она покачала головой.

— Желание тут ни при чем. Говорят, что мужчина, который способен ударить в этот гонг, может заставить забиться чаще сердце любой женщины.

— Тогда мне и не нужно было так напрягаться, — засмеялся он, — надо было бы только пожелать, чтобы твое сердце забилось быстрее ради меня.

Она снова подхватила его под руку и потянула прочь.

— Оно бьется, Герберт, иногда даже слишком часто, как говорят.

— Кто это говорит?

— Да никто.

И они пошли дальше, почти не разговаривая, мимо бьющих ввысь фонтанов, по ажурным

мостикам, сквозь задымленные благовониями храмы.

— Давай посмотрим, приплывет ли хоть один из священных карпов, — предложила Кийоми, когда внизу под ними открылся пруд, заросший белыми цветами лотоса.

Рядом с мраморной лестницей, ведущей вниз к этой Плавучей цветочной клумбе, висел старый бронзовый колокол, весь испещренный иероглифами, обозначающими счастье. Равенсбург понял, что колокол помогает приманивать рыб, и захотел позвонить. Но Кийоми его отговорила.

— В этот колокол может звонить только женщина, причем она должна в этот момент думать о мужчине, которого любит.

— Звучит очень подозрительно.

С серьезным лицом Кийоми несколько раз дернула за веревку, привязанную к языку колокола.

— Вот… а теперь смотри, Герберт, может, что-нибудь появится. Только бы не прозевать!

Из сумочки она достала печенье.

— Как ты обо всем помнишь, даже корм привезла из Токио!

— Смотри, Герберт, смотри, один уже тут!

Между крупными листьями лотоса, плавающими на воде, показалась голова большого карпа. Он, казалось, нисколько не боялся людей и вскоре, расталкивая листья растений, подплыл вплотную к ногам Кийоми и жадно разинул пасть. Внутри она была розовой, как рот у маленького ребенка.

— Похож на грудного, требующего свою бутылочку, — заметил Равенсбург.

Кийоми наклонилась и вложила кусочек печенья прямо в открытую рыбью пасть.

— Пожалуйста, возьмите, уважаемый господин. Карп захлопнул пасть и тотчас скрылся в зеленой воде.

— А вот и номер второй, — объявил Равенсбург.

И еще одна священная рыба в ожидании лакомства задрала голову около ног Кийоми. И этот карп, получив то, что ему предназначалось, исчез в глубине. Спустя некоторое время появился и третий, но этот замер поодаль в ожидании.

— Пожалуйста, досточтимый господин, подплывите поближе, — пригласила его Кийоми. — Три — это действительно великолепное число!

Карп поддался на уговоры, протиснулся сквозь листья лотоса и благосклонно принял дар.

Кийоми выпрямилась и, сияя от счастья, взглянула на Равенсбурга.

— Теперь все ясно, у нас будет трое сыновей. Разве это не чудесно?

— Трое сыновей! Рыбы в самом деле это знают точно?

— Ну хотя бы приблизительно. А тебе этого мало, Герберт? Может, ударить в колокол еще раз? Равенсбург обнял ее за плечи и повлек дальше.

— Пойдем лучше к тому чудесному водопаду, если не возражаешь.

Она, конечно, не возражала. Они пошли по узенькой тропинке, которая вилась через заросли рододендронов высотой с человека.

— Я хотел, Кийоми, поговорить сегодня с тобой о нашем будущем. Мы только что сделали еще один шаг на этом пути.

По тому, как крепко она сжала его руку, он понял, насколько важно для нее продолжение разговора.

— Значит, ваши в Берлине все-таки сделали для тебя исключение?

Он покачал головой.