Дело о бледном вампире

Кузнецова Наталия Александровна

— Дымила, должно быть, — сказала Катька, с интересом глядя на Ромку. — А что еще там было написано?

Ромка пересказал ей письмо, а Лешка прибавила:

— Он у нас помешан на кладах. Они ему по ночам снятся. Где он только их не искал!

— А этот найду! — упрямо заявил Ромка. Но куда же оно могло деться, это письмо?

— Может быть, ты его дома оставил? Оно с тобой в поезде было?

Ромка почесал в затылке и задумался.

— Должно было быть. Я эту книжку из сумки дома не вынимал, а письмо в ней находилось. — Он снова потряс над полом своей

философией. — Ну и ладно. Таких копий можно сколько угодно сделать. Понадобится — я Дарье Кирилловне позвоню, и она перешлет мне ее по электронной почте. Хотя зачем, когда я и так все помню. А давайте прямо сейчас к бабуле вернемся? Попросим, чтобы она разрешила нам в ее печке покопаться.

— Нет, — решительно возразила Катька. — Сегодня уже не получится. Мы же в Дом актера идем, там в семь часов начало. И наши мамы с нами собираются, между прочим. Я их уже пригласила. И еще поесть нужно.

— Вот вы и идите в свой Дом актера, а я пойду к бабуле, — упрямо заявил Ромка. — Катька, если идти напрямик, то за сколько времени я туда доберусь?

— Отсюда до нее далеко. Полчаса идти, не меньше.

Ромка усмехнулся.

— Разве это расстояние? Это для тебя полчаса, а я за двадцать минут добегу.

— Тебя мама вечером одного не пустит, — напомнила Лешка.

— Она не узнает, если вы не выдадите.

Расстояние до дома Серафимы Ивановны Ромка преодолел быстрее, чем думал. Он бежал по чужим запутанным улочкам и вспоминал строчки из стихотворения Мандельштама, прочитанного Мариной: «и переулков лающих чулки, и улиц перекошенных чуланы…». Все так и было. Хотя и появилось много новых особняков, обнесенных высокими заборами, воображение еще могло нарисовать прежний облик этих мест.

В осенних сумерках маленький приземистый домик казался заброшенным и одиноким. В его окошках сиротливо горел свет. Ромка легонько постучал по стеклу.

Хозяйка сдвинула занавеску и внимательно вгляделась в темноту.

— Серафима Ивановна, откройте, пожалуйста, это я, Рома.

Заскрежетала задвижка, проскрипела дверь.

— А почему ты один? Что стряслось? — с испугом воскликнула старушка, впуская Ромку в дом.

— Не бойтесь, ничего не стряслось. Я пришел расспросить вас о кладе. Нам Дарья Кирилловна ваше письмо показывала, в котором говорилось, как ваш муж на огороде золотые монеты нашел в коробке от леденцов, а потом она куда-то пропала.

Старушка прикрыла дверь и села на стул — долго стоять она не могла.

— Кто знает, золотые они были или не золотые, я и разглядеть-то их толком не успела. Показалось, что червонцы, а там кто их знает? Ведь в тот самый день война началась. Я как о ней услыхала, тут же забыла об этой коробке.

Серафима Ивановна предложила Ромке стул, но усидеть он не мог, а бегал по домику и подпрыгивал от нетерпения, то и дело поглядывая на печку.

— А потом, потом вы ее не искали? — Не думали, куда ваш муж мог ее деть?

— Думала, — кивнула старушка. — Потом-то у меня времени на раздумья много было. Можно сказать,

целая жизнь. Коля-то мой, когда на фронт уходил, верил, что скоро вернется. Я тоже надеялась, что война долго не продлится. А оно вон как обернулось.

Роме до боли стало жалко старую женщину. Он помолчал немножко, не зная, чем ее утешить, но слов не нашел и вернулся к тому, зачем пришел.

— Но письма-то вы друг другу писали! Почему же не спросили о коробке? Почему он вам не написал, куда монеты дел?

— Не решился, наверное. Все письма цензура читала. Или не до того было. Мог и забыть.

— А зачем он перед уходом печку переложил?

— Она дымила очень. Коля боялся, как бы мы с мамой тут без него не угорели.

— Или хотел скрыть тайник. Такая мысль вам в голову не приходила?

— И об этом я думала. Осматривала все. Даже дымоход обследовала.

Ромка подошел к окошку, которое выходило в маленьких садик.

— А в саду не может быть? Сад-огород ведь у вас остался? Не мог он закопать коробку обратно?

Серафима Ивановна покачала головой.

— В огород попал снаряд, и там образовалась огромная воронка. Если Коля закопал коробку, то ее уже не найти.

Но Ромка не собирался отказываться от поисков, а потому с уверенностью заявил:

— Мне кажется, она в доме. В вашем письме еще написано, что перед уходом на фронт он все везде покрасил и побелил. Не потому ли, что устроил тайник в одной из стен?

И тут старушка с ним согласилась.

— Может, и так. Но если он эту коробку с монетками спрятал в тайнике, то, чтобы его найти, надо все стены по кирпичику перебрать. А я свой дом ломать не хочу. Вот когда умру, тогда пусть и ломают, тут охотников много. А мне уже давно ничего не надо. Ты мне лучше о Дашеньке расскажи. Об Андрюше. Я его совсем маленьким видела. Подрос? Такой же, как и ты?

— Подрос, — нетерпеливо ответил Ромка. — Даже очень, до метра восьмидесяти пяти. Ведь ему уже двадцать три года. В газете работает, корреспондентом.

— Надо же, Андрюше уже двадцать три! — покачала головой Серафима Ивановна и взглянула на фотографию на стене. — Значит, он теперь старше моего Коли. Коле-то двадцать лет всего было, когда он на войну уходил.

— И вы его столько ждали? И все еще ждете?

— Нет, что ты, давно не жду. Ждала лет двадцать, а потом перестала. Работала много, друзья были, боль со временем притупилась. Вот только забыть его так и не смогла. Мне б его могилу найти, тогда бы я совсем успокоилась.

С разрешения старушки Ромка обстучал все стенки ее маленького домика, но никаких тайников и пустот не обнаружил. Разочарованный, он отправился домой. Дверь ему открыл Катькин отец.

— А где остальные? — спросил он, будучи уверенным в том, что Ромка был на концерте.

— Идут, — неопределенно ответил Ромка, но Катькин родитель его не дослушал. Он поспешно вернулся к телевизору, уселся в кресло и стал внимать голосу ведущего. Совсем как Олег Викторович.

«Все отцы одинаковые, — пришел к выводу Ромка. — Наш тоже дома от телика не отходит».