Delirium tremens

Николаев Александр

– Миш, твоя упертость мне не нравится! Давай рассуждать здраво! Первое, что я вижу – это не научный интерес, а нездоровая одержимость. Откуда она? Поэтому, повторяю свой вопрос: зачем тебе это нужно?

– Володя, не усложняй. Никакой одержимости. Просто… тебе не бывает порою обидно, что сегодня даже история, как наука, стала более приближенной к реальности, чем физика?

– Чего? – Мартыненко от неожиданности выпучил глаза.

– А разве нет? Физики уже давно скачут под дудку математиков. Если бы современные историки руководствовались теми же принципами, продвигая, подтвержденные расчетами модели, в университетах сейчас преподавали бы истории Средиземья и Семи королевств. Чего ты смеешься?

Правда, ну чем они плохи? И сколько материала для освоения?! Бесконечность!

– Миш, ты утрируешь! – Мартыненко не мог удержаться от смеха.

– Ты прав, я утрирую. Не поддается утрированию только то, что не дает повод.

– И ты из-за этого…

– Нет. Конечно, нет, – Зобин впервые за весь разговор перебил шефа, – Вот эта книга, – он протянул руку в сторону, лежащей на столе Библии, – она не от мира сего. По крайней мере, ее начало дано нам свыше. Бог есть. Он первопричина всему, создатель и вседержитель. Мир этот осуществлен его промыслом. Не в состоянии его постичь, я лишь хочу добавить к пошатнувшейся человеческой вере капельку знания о том, что он есть. Может кого-то это убережет от непоправимого. Кому-то придаст сил. Кого-то наполнит страхом. А кого-то – любовью.

– Страх, любовь. Ты это серьезно?

– Более чем, – Зобин достал из кармана сигаретную пачку, открыл ее – пустая – скомкал и сунул обратно, – Знаешь, мама будила меня по утрам. Положит руку мне на голову и тихо прошепчет: «Пора, сынок, вставай», – и я открываю глаза: из кухни плывет аромат пирожков с яблоками; она гладит меня по голове; луч солнца по диагонали делит комнату надвое; впереди лето, каникулы и целое будущее, полное счастья. Я отдал бы все, и жизнь, не задумываясь, лишь бы завтра проснуться, от прикосновения ее руки, – Зобин замолчал и отвернулся к окну, чтобы Мартыненко не видел его лица. Незачем это было в такой момент.

На этот раз молчание затянулось бы надолго, но часы пробили антикварным боем новый час, вернув Михаила Дмитриевича в реальность:

– А второй?

– Что второй?

– Какой второй вопрос ты собирался мне задать? – Зобин повернулся к Владимиру Григорьевичу.

– Ах, да, – опомнился Мартыненко, – как тебе удалось убедить американца профинансировать это мероприятие? На Бога-то ему – наплевать.

– Я и сам, если честно, не понял, – Михаил Дмитриевич пожал плечами, – Лариса перед встречей все уши мне прожужжала: «Улыбайся! Американцы шарахаются от русских, потому что те кажутся им угрюмыми. Улыбайся.» Эта мысль засела у меня в голове. Вот я и улыбался ему весь вечер, как идиот. А вообще, это получилось случайно…

Глава о грозе, и неочевидности происходящего

Владимир Григорьевич энергично ускорял шаги, срываясь иногда на интеллигентный бег. Он торопился. Он спешил изо всех сил. Небо, ровно в зените над ним, было разделено надвое. На две половины – антиподы. Солнечная, бездонная синева за спиной. И нереальная, а в лучах противостоящего солнца – почти карбоновая, с зловещими вплетениями седины, темень грозового коллапса впереди. Оставив, наконец, свои безнадежные попытки хоть как-то ускориться, он шел на грозу почти обреченно, приняв неизбежное. Обидно – идти оставалось недалеко, но он до нашествия дождя домой уже, очевидно, не успевал. Нужно было искать убежище, чтобы переждать стихию, а путь его, как назло, пролегал сейчас мимо бесконечной решетки, огороженной территории бизнес-центра. Впереди показался пыльный вихрь, он еще не донесся сюда, но стремительно приближался, а между ним и первыми каплями – считанные секунды. Мартыненко обреченно натянул на голову пиджак, понимая, что напрасно, и что сухим выбраться из этой переделки все равно не удасться. Мгновение – и шквал хлестнул пылью в глаза, на зубах заскрипел

песок, а по воздуху полетел всякий мусор. Еще мгновение – и сначала на него упали отдельные гигантские капли, а следом, словно сорвавшаяся, сплошная лавина дождя накрыла Владимира Григорьевича. Он промок сразу. К счастью, ненавистная ограда заканчивалась, а за ней в первом же здании по правую руку маячила спасительная дверь какого-то заведения…

То ли кафе, то ли бар – небольшой зал с микро-столиками, зеркальная стена с напитками, а перед ней – стильная, элегантная стойка, за которой расторопный, круглолицый парнишка подобострастно расплылся в широкой улыбке единственному клиенту:

– Здравствуйте! Что будем заказывать?

– Ничего, – Мартыненко отвернулся от него к стеклянной двери, всем своим видом показывая, что он тут – лишь жертва обстоятельств. Нельзя же этим так бесцеремонно пользоваться! А за стеклом лило, как из ведра. По тротуару, с завихрением около канализационной решетки, забушевал миниатюрный поток. Промокшие насквозь пиджак и рубашка раздражали дискомфортом. «Что я на самом деле?!» – разозлился на себя Владимир Григорьевич и повернулся к приветливому бармену:

– Коньяк есть?

– Конечно! Вы бы сняли пиджак, быстрее обсохнете, – парень поставил перед собой мерную мензурку и коньячный бокал, – Сколько налить? – замедлился он на секунду, улыбаясь, как искуситель, – Коньяк у нас отменный. Хозяин мой – знаток и ценитель. Сам его пьет, – потянулся он к полке, на которой стояли откупоренные бутылки с алкоголем.

– Сто… Нет! Двести грамм, налейте.

Бармен понимающе улыбнулся и последовательно налил благородную, янтарную жидкость из темной матовой бутылки сначала в мерную емкость, потом в бокал, который наполнился почти до краев.

– Нет. Подождите. Давайте триста! – еще раз передумал Мартыненко, смущенным взглядом извиняясь перед барменом за дополнительную суету.

А тот и не думал высказывать претензий за лишние телодвижения. Поставил поднос, на него маленький графинчик, вставил в него воронку и вылил туда содержимое бокала, а за ним остатки бутылки. Заменил бокал на чистый, и добавил ко всей этой красоте фарфоровую розетку с наломанным шоколадом.

Мартыненко расплатился. Бармен вернул сдачу. Владимир Григорьевич недоуменно посмотрел на возвращенные деньги, графин и шоколад:

– Вы не ошиблись? Здесь явно больше трехсот грамм!

– За счет заведения! – парень, к тому же, был еще и психолог.

Мартыненко одним махом выплеснул в бокал добрую половину графинчика: «Приятное заведение. И бармен молодец», – благодарно пронеслось в его голове, после первого большого глотка. Сразу же обожгло и отпустило, разнося по телу только оживляющее тепло. Он занял столик справа от входа, у стеклянной стены. Повесил на стул, напротив, промокший пиджак и сел сам. Лицом к дождю. Блаженно вытянул, забитые пробежкой, ноги, осторожно, чтобы не заметили, стянул со ступней мокрые туфли, и сделал второй глоток, поменьше, закусывая его дармовым и от этого куда более вкусным шоколадом. «Ну и ладно. Так тоже неплохо. Тем более, тут тепло, и рубашка уже подсыхает,» – из кондиционера над окном, изгоняя сырость холодного лета, бил теплый воздух. Владимир Григорьевич прикрыл глаза…

Ничего не предвещало, но день неожиданно оказался непростым. Его вообще можно было бы считать удачным, если бы не совесть. Грызла, суетливая – непонятно зачем?! – его изнутри, мешая думать и принимать решения, забивая ровный ход мыслей сопливой сентиментальностью. Он злился на нее за это. Уж кому, кому, а ему не надо о себе напоминать. Он точно – доподлинно! – знает, что он, Владимир Григорьевич Мартыненко – настоящий, хороший человек. Он знает, что такое дружба не понаслышке. А Миша – его друг. И точка. И никакой зависти!