Декаданс
Шрифт:
– Привет! – он поднимает бровь.
– Узнаешь? – продолжаю дергать губой я.
– А-а-а... Мы знакомы?
– Государственная Академия управления, – заикаюсь я. – Мы с тобой там учились.
– А-а-а, выпускной! – радостно восклицает он.
Что в переводе с культурного означает «я тебя трахал, трахал и собираюсь трахнуть». Вообще-то выпускные у нас были с разницей в три года, и мы на них никогда не пересекались. Вздохнув и набрав воздуха в грудь, решаю пойти ва-банк.
– Да, именно. Пообедаем? – трахнешь, но не сразу, также в переводе с культурного.
Я приглашаю Тягина в «Шатуш», мы
В ресторане Леша изучил меню «Шатуша», задумчиво поправил свои жесткие бараньи завитки и заказал кофе. Брови его поднимались все выше и выше, а зрачки все больше и больше расширялись, когда я заказала первое, второе, третье и компот.
– Я пригласила, я плачу, ладно? – уже уверенно произношу я, почувствовав материальное превосходство.
А как иначе с мужиками? Если платит он – ты его использовала, если платишь ты – он унижен. И неизвестно что лучше.
Разговор никак не клеится, обстановка напряженная, темы не идут в голову. Я продолжаю нервничать, Леша пытается бросать понты. Уже неуклюже, уже поменьше. От безысходности достаю спасительные сигареты, он дает мне прикурить. В момент, когда его теплая рука касается моей, через нас как по проводам пробегает ток, проходит по всему телу. Надо же, как оно работает, через года! Словно разряд в десятки тысяч вольт ударяет в низ живота, превращая меня в похотливую самку. Ток возбуждения, физического влечения одной плоти к другой и рядом, тут же, – пустота и бездна непонимания в душевном контакте. Даже поговорить не о чем. Параллельные миры в одном – тело хочет, а душа отвергает.
Я убираю руку. Мы продолжаем молчать. Пауза висит в воздухе вместе с дымом моей сигареты.
– Неужели у нас с тобой ничего не было? – удивленно интересуется он, разглядывая меня.
– Нет! – улыбаюсь я. – Правда, ты знаешь, могло бы быть, если бы я тебе сказала о том, что ты мне нравишься.
– Вряд ли я мог не заметить такую девушку, как ты! Скорее всего, ты мне просто отказывала!
– Нет, не замечал. А я ждала чуда!
– Но почему ты молчала, ведь все могло сложиться по-другому!
Вряд ли, думаю я. Мы бы поразвлекались немного, и я бы вышла замуж за Сержа. Вот и все.
– Я боялась тебе сказать, потому что неприятно услышать «нет». Отказ – это очень больно. Пощечина по самолюбию.
– Все боятся услышать нет, каждый бережет себя от этого. Эйнштейн перед смертью сказал, «я так и не понял мир – это дружественная или враждебная территория?»
Я смотрю на Лешу и, как Эйнштейн, никак не могу понять, почему я так боялась услышать от него «нет». Ну послал бы он меня, и что? А хорошо, что у нас ничего не было. Не могу представить его в семейниках, почесывающим свои фаберже. Что бы я с ним делала? Мы из разных миров. Совсем из разных.
– Знаешь, такое впечатление, что мир – это баня, – задумчиво говорит Леша. – Вот заходишь ты в парилку, вся экипированная до зубов, пушки, пулеметы, гранатометы, гранаты, каска, шуба, чтобы не замерзнуть,
– А-а-а, да, и ты боишься раздеться, потому что думаешь, а вдруг я сейчас разденусь, а потом эти любители париться всем расскажут, что у меня маленький, или что у меня задница волосатая, или что грудь не слишком подкачана, – подхватываю я. – И вместо того чтобы раздеться, одеваешь на себя еще больше оружия. Чтобы быть наготове. Подготовленным к защите быть всяко почетно.
– Вот так мы все и живем ради чужого мнения. Ради боязни испытать боль. А вдруг что-то плохое о нас подумают? Вдруг обидят, не примут, не поймут.
– В бане хорошо в одиночку, раздеваешься и паришься. Но тогда скучновато.
– Тогда, может, раздеться при всех? И париться, и получать удовольствие, и забить на то, что о тебе подумают, как посмотрят и сделают ли больно.
– Может быть, – я осмелела, улыбнулась. К блюдам притронуться не смогла, возбуждение нарастает, ток бежит уже сам по себе. – Я так тебя хотела, что ни о чем другом думать не могла, ты весь мой мозг занял и растревожил спящие эротический фантазии.
Я сказала это, и мне стало страшно легко, так как будто с души свалился тяжелый камнище. Леша улыбался.
– Таких высказываний более чем достаточно, чтобы вызвать в мужчине эрекцию! – он улыбнулся, нагло смотря мне в глаза.
Я подняла руку. Губы уже были расслаблены, руки вели себя спокойно и уверенно.
– Принесите счет!
Бесполезность нашей встречи еще больше разжигала азарт гормонов.
Мы забрались в мою уже чистую, блестящую на солнце машину. Леша грубо притянул меня за шею и бесцеремонно поцеловал. Мои ноги автоматически разъехались в стороны, его теплая ладонь скользила по промежности, залезла под влажные трусики. Мои руки вцепились в его жесткие волосы, язык извивался во рту, переплетаясь с моим языком, его руки уже жадно расстегивали кофту, приближаясь с каменным от возбуждения соскам.
Я внимательно, как будто со стороны, пыталась наблюдать за собой, за своими чувствами и эмоциями. Наверное, если бы я была еще замужней женщиной, я бы сейчас думала о том, как муж, узнавший о моих любовных утехах, будет бить меня долго и мучительно за свое угнетенное достоинство, а я буду кричать на родном русском, как советская «радистка» Кетрин Кин в берлинском роддоме. А утром его дружки из солидарности с удовольствием припрутся меня хоронить.
Тра-та-та-трарарарара-тра-та-та, заверещал мой телефон. Звонил Серж.
– Ты долго будешь прятаться? – с наезда начал он.
– Перезвоню позже! – сухо обрубила я.
– Мы еще встретимся? – спрашивает Тягин, его слова в переводе с культурного означают «я тебя все равно трахну».
– Давай телефон, я сама позвоню! – ответила я. Трахнешь, куда я денусь, тоже в переводе с культурного.
Тягин покорно сидит рядом и ждет. Дурацкая, неудобная ситуация. Ничего, ровным счетом ничего меня не связывает с этим человеком, кроме чертового желания ему отдаться. Но почему в своих девичьих мечтах я представляла не только как мы занимаемся сексом, но и грезила о нашей совместной жизни? Что общего между этими понятиями?