Декабристы
Шрифт:
Снова в путь. Мария сжалась в уголке, прислушивается к вою ветра. А снег валит непрерывно. Время от времени возница останавливает лошадей, чтобы сбросить снег с верха кареты. Мария часто нажимает кнопку своих дорожных часов. Мелодичный звон отсчитывает часы. Скоро наступит полночь…
В 12 часов ночи Мария говорит кучеру:
— Поздравляю с Новым годом!
— И Вас поздравляю! — отзывается он и еще более энергично размахивает кнутом.
Внезапно лошади приостановили бег. Мария испуганно вскакивает с сиденья. Возница, пересиливая вой ветра, кричит, что они сбились с дороги. К счастью, невдалеке от леса заметили огонек. Это оказалось небольшое жилище лесника, который гостеприимно распахнул
В Иркутске, тогдашнем центре Восточной Сибири, Мария прежде всего отправляется в церковь — первую, которая встретилась на ее пути.
— Остановите! — просит она ямщика. — Остановите! Хочу отслужить молебен.
Мария вошла в церковь. Ее встретил спокойный, любезный человек, который спросил: «Что угодно?» Мария попросила его отслужить благодарственный молебен по случаю завершения ее тяжелого пути и добавила, что хочет помолиться за своего мужа, князя Сергея Волконского, государственного преступника.
Священник отрекомендовался: Петр Громов. Позже он станет священником Петровского завода, где работали заключенные декабристы. Все они в своих записках и письмах вспоминали о нем как о добром и отзывчивом к их страданиям человеке.
При выходе из церкви Мария остановилась в восторге и удивлении. К ее карете привязан клавесин Зинаиды Волконской. И уже в тот же вечер, остановившись в большом и удобном доме, Мария села к инструменту. Она играла и пела…
»…И не чувствовала себя такой одинокой, — пишет Мария в своих воспоминаниях. — …Гражданский губернатор Цейдлер, старый немец, тотчас же приехал ко мне, чтобы наставлять меня и уговорить возвратиться в Россию. Это ему было приказано. Его величество не одобрял следования молодых жен за мужьями: этим возбуждалось слишком много участия к бедным сосланным. Так как последним было запрещено писать родственникам, то надеялись, что этих несчастных скоро забудут в России, между тем как нам, женам, невозможно было запретить писать и тем самым поддерживать родственные отношения».
Губернатор отказывается сесть. Во всем его облике что-то официальное, строгое, не допускающее возражений. В руках он держит большой формулярный лист, который подает Марии.
— Подумайте же, какие условия вы должны будете подписать.
— Я подпишу их не читая, — тихо отвечает Мария. После этих слов губернатор распорядился обыскать ее багаж и ушел.
Почти сразу же в комнату ввалилась толпа чиновников: одни начали распаковывать багаж, другие его описывать, а третьи просто расхаживали взад и вперед. Но в сущности, что они могли найти — немного белья, три платья, семейные портреты и дорожную аптечку. Чиновники интересуются ящиками с посылками для других декабристов, но Мария заявляет, что все это предназначено для мужа. Снова подробная опись.
Наконец один из чиновников протягивает руку с документом, определяющим условия, при которых разрешается жене государственного преступника последовать за ним в изгнание, — слабой женщине, чтобы она хорошенько запомнила каждый пункт условий и сохранила копию.
Мария взяла гусиное перо и подписала документ.
Слуга, который присутствовал при этой сцене, испуганно спросил:
— Княгиня, что Вы сделали. Прочтите же, что они от Вас
— Мне все равно! Уложимся скорее и поедем! — отвечала она.
И только в карете Мария развернула официальный документ. Она читает и не может поверить своим глазам. Как это возможно! Да это же глумление! Взгляд ее лихорадочно пробегает строчки:
«Жена, следуя за своим мужем и продолжая с ним супружескую связь, сделается, естественно, причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, то есть будет уже признаваема не иначе как женою ссыльно-каторжного, и с тем вместе принимает на себя переносить все, что такое состояние может иметь тягостного, ибо даже и начальство не в состоянии будет защищать ее от ежечастных могущих быть оскорблений от людей самого развратного, презрительного класса, которые найдут в том как будто некоторое право считать жену государственного преступника, несущую равную с ним участь, себе подобною; оскорбления сии могут быть даже насильственные. Закоренелым злодеям не страшны наказания.
2. Дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казенные заводские крестьяне.
3. Ни денежных сумм, ни вещей многоценных с собой взять не дозволено; это запрещается существующими правилами и нужно для собственной их безопасности по причине, что сии места населены людьми, готовыми на всякого рода преступления.
4. Отъездом в Нерчинский край уничтожается право на крепостных людей, с ними прибывших».
Мария сложила формуляр и спрятала его в черную кожаную коробку, где хранились семейные портреты и письма.
Об этом тоже еще длинном отрезке утомительного пути Мария Волконская пишет:
«Я переехала Байкал ночью, при жесточайшем морозе: слеза замерзала в глазу, дыхание, казалось, леденело. В Верхнеудинске, небольшом уездном городе, я не нашла снега; почва там такая песчаная, что вбирает в себя весь снег; то же самое происходит и в Кяхте, в нашем пограничном городе, — холод там ужасный, но нет санного пути… На другой день я взяла две перекладные, велела уложить в них вещи, оставила кибитки и отправилась далее…
Мысль ехать на перекладных меня очень забавляла, но моя радость прошла, когда я почувствовала, что меня трясет до боли в груди; я приказывала останавливаться, чтобы передохнуть свободно. Это удовольствие я испытывала на протяжении 600 верст; при всем этом я голодала: меня не предупредили, что я ничего не найду на станциях, а они содержались бурятами, питавшимися только сырой, сушеной или соленой говядиной и кирпичным чаем с топленым жиром. Наконец я приехала в Бянкино к местному богатому купцу, который был очень внимателен ко мне; он приготовил мне целый пир и оказывал мне величайшее почтение. Меня одолевал сон, я едва ему отвечала и заснула на диване. На другой день я поехала в Большой Нерчинский завод — местопребывание начальника рудников… Я узнала, что мой муж находится в 12 верстах, в Благодатском руднике».
Марию встретил начальник рудников Бурнашев, который выложил на стол целую кипу формуляров для подписи. В них новые ограничения. Марии объясняют, что она может видеться с мужем только два раза в неделю, в присутствии одного офицера и одного унтер-офицера, никогда не приносить ему ни вина, ни пива, никогда не выходить из деревни без разрешения начальника тюрьмы, никогда…
Об этой встрече мы читаем в воспоминаниях Марии Волконской:
«И это после того, как я покинула своих родителей, своего ребенка, свою родину, после того, как проехала 6 тысяч верст и дала подписку, по которой отказывалась от всего и даже от защиты закона, мне заявляют, что я и на защиту своего мужа не могу более рассчитывать… Бурнашев, пораженный моим оцепенением, предложил мне ехать в Благодатск на другой же день, рано утром, что я и сделала; он следовал за мной в своих санях».