Дегустация Индии

Арбатова Мария Ивановна

Но небеса и тут решили, что жизнь может показаться мне малиной, и потемнели. Ливень с ураганом обрушились так внезапно, как бывает только в фильмах ужасов. Люди забились под козырьки подъездов, окна захлопали, деревья затряслись, провода заметались, урчащие реки хлынули по мостовым в поисках стока...

Я простояла минут десять, прижавшись к стене дома под балконом, с которого ветер злорадно сорил ажурными ароматными листьями герани, и двинулась вперед, побоявшись опоздать. Стихия глумилась, как могла... Темные очки оказались неактуальны из-за сгустившихся туч,

волосы продлевались ледяными струями воды, доставать зонт из чемодана было поздно и бессмысленно.

Если чемодан удерживал меня возле земли, то зонт только помог бы улететь вслед за афишами, газетами и рубашками с бельевых веревок. Итак, с невозмутимостью зомби я делаю шаг за шагом в сторону вокзала. И вот уже поворот, вот уже проезжая часть привокзальной площади, ее надо перебежать как можно быстрее, потому что воды на ней по щиколотку. В мою сторону разворачивается автобус, но это ничего, я успею...

Чемодан прыгает вслед за мной, в сумке хлюпают документы и косметика. Вдруг что-то останавливает меня. От ледяного ливня и одури я не могу понять, что это, и замираю. Я вижу перекошенное лицо водителя автобуса. Он не понимает, почему я не убегаю, а я не понимаю, почему он не тормозит, раз я не убегаю! Мы идем в лобовое столкновение...

Водитель тормозит в десяти сантиметрах от моего чемодана и выскакивает с жутким воплем, чтобы набить мне морду, но что-то его останавливает. Видимо, именно недоумение на морде, которую он планировал набить.

– Ты чё встала, коза ...? – орет он с многочисленными прилагательными к слову «коза», растворяющимися в ливне.

– Чемодан не едет, – вяло поясняю я; потому что стою среди мостовой с угрозой для жизни не из жалости к потере чемодана, родившегося в Стокгольме и решившего закончить свои дни под колесами гродненского автобуса, а просто потому, что все это слишком.

– И чё не едет твой ... чемодан? – кричит водитель, перекрикивая гром прилагательными к чемодану, потом наклоняется и по щиколотку в воде начинает освобождать колесо чемодана от какого-то металлического капкана, каких обычно тысячи на дорогах и каждый из которых ждет свою личную дичь.

Из-за потоков воды этимология капкана остается для меня тайной: то ли решетка для стока, то ли неплотная крышка от колодца... бог весть. Но водитель возится, мокнет и матерится, словно это его чемодан, и успокаивает меня:

– Подожди, если я его силой выдерну, то колесо отвалится... а чемодан богатый, тебе с ним еще ездить и ездить!

И минут через пять борьбы он освобождает колесо, чемодан и меня из плена, выволакивает спасенных на тротуар и говорит:

– Ты в поезде водки закажи себе, граммов двести, не то заболеешь, вон какая вся мокрая! Мне-то нельзя, мне еще баранку крутить...

– Спасибо большое! – говорю я. – Вы меня спасли! Вы потрясающий человек...

– Да чё там... – смущается он. – Хорошо, что на колесо не намотал. Иди давай осторожненько... лицо такое знакомое. На эту похожа, которая баб защищает по телевизору. Только она русская, курносая, а ты небось евреечка...

Я пожала плечами. И он пошел вразвалочку в

свой автобус. Мы помахали друг другу и двинулись в свои стороны.

Перрон был залит глубокими лужами, посреди них под крышей серел сухой островок, на нем, клянусь, сидела моя знакомая черная кошка из гетто и сладко зевала. Она пришла попрощаться...

– Батюшки, да вас знобит-то как! – ахнула проводница. – Не волнуйтесь, никого в ваше СВ не подсажу. Юбку и кофту надо выжать, сейчас я отопление врублю. По-зимнему. Мокрое надо в купе развесить, а все, что есть в чемодане, на себя надеть. Вы меня слушайтесь, мы люди бывалые! И стакан водки сейчас организую...

– Я не люблю водку, – поморщилась я сквозь озноб.

– Тогда три стакана горячего чаю и стакан клюквы под них съесть! Как раз в Москву на продажу везу! Три одеяла принесу – завтра будете как новая!

Так оно и было. И я не могу не восхититься эстетикой мизансцены, в которой, запихивая в себя стакан клюквы, лежала под тремя одеялами, последовательно нацепив на себя джинсы, две юбки, футболку, ночную рубашку, свитер и вечерний пиджак с блестками.

– Какая милая организаторша, – объявила Лена Трофимова голосом конченой послушницы, вернувшись в Москву, – не критикуй ее, люди несовершенны... наверное, она хотела сделать как лучше.

До этого мы ездили с Леной в Саратов на конференцию и защиту докторской диссертации нашей приятельницы. Уже на платформе показалось, что поезд идет в какое-то другое место. Бойкие азиаты грузили пассажирский состав ящиками в таких индустриальных масштабах, что показалось, что в Москве больше ничего не останется. Мы не успели устроиться в нашем СВ, как в дверь постучали. Два русских парня внушительного телосложения в спортивных костюмах нарисовались из коридора с фразой:

– Девчонки, заходите к нам перекусить. У нас там и курочка, и огурчики, и картошечка, и сто граммчиков.

Мы с Леной пожали плечами от подобного амикошонства и только собрались дистанцировать парней в стилистике: «Милостивые государи...» и т.д.

– Да вы ничего такого не подумайте, мы борцы из Ельца, едем на чемпионат. Мы вас только для компании зовем, мы простые ребята, странно нам в СВ ехать...

Оказавшись в их купе с самым натуральным железнодорожным гастрономическим набором, любовно разложенным женами по баночкам с крышечками, мы выслушали всю историю елецких борцовских побед и криминальных разборок. Но не терпелось обсудить победы и разборки внутри литературной тусовки, и мы скоро распрощались.

Однако, выйдя из гостей, мы попали не в коридор вагона СВ, а на громкий национальный праздник. Человек пятнадцать казахских мужчин, как в форме проводников, так и без оной, сидели в двух распахнутых проводниковских купе, а также стояли, мостились на корточках, пили, курили, орали и поедали руками немыслимое количество плова из тарелок, с которыми из вагона-ресторана носилась наша обезумевшая проводница.

– Девушка, а почему в туалете нет воды? – спросили мы, перехватив ее в броске с очередной порцией полных тарелок.