Дегустация Индии
Шрифт:
Моя прабабка – Нехама Каплан – родилась в 1873 году в городе Волковыск Гродненской губернии и была из очень состоятельного рода. Два ее дяди имели по пивному заводу: один – в Замостье, другой – в Грубетове. Она вышла замуж за моего прадеда Иосифа Зильбельберга, поселилась в Люблине и родила кучу детей. Прадед самостоятельно изучил несколько языков, математику и бухгалтерию. Он давал уроки Торы и Талмуда в школе при синагоге и ежегодно сдавал экзамены на звание «учитель» в «светских» учебных заведениях с 1890-го, а получил звание только в 1900 году. Экзамены сдавал на «отлично», но попечитель
Дожав попечителя, прадед начал преподавать русский язык и математику. Двое детей четы Зильбербергов Эстер и Иуда до начала Первой мировой войны эмигрировали в США. Иуда стал владельцем фотоателье в Чикаго, Эстер разбогатела каким-то иным способом. Когда началась война и участились еврейские погромы, Эстер позвала семью из Польши, обещая устроить гринкарты и выслать денег на дорогу. Однако Иосиф и Нехама отказались.
Когда немцы подошли к Люблину, всем чиновникам – а преподаватель училища считался солидным государственным служащим – было приказано эвакуироваться и выдан отдельный вагон для семьи. Прапрадед тоже должен был ехать с семьей сына, но пришел на вокзал, постоял у вагона, поцеловал внуков и сказал: «Нет, не поеду. Хочу умереть на своей земле...» Больше о нем ничего не известно, так же как и о Зильбербергах, эмигрировавших в Штаты.
Мои поиски дошли до того, что гродненский архив прислал совершенно извращенный счет на оплату услуг через американское отделение немецкого банка. Возможно, глобализированное сознание гродненских архивистов предполагало, что информацию о еврейке польского происхождения ее российская правнучка должна получить, оплатив белорусскую работу через Германию и Америку, но московские банковские служители признались, что не знают, что делать с этой финансовой шизофренией.
Так что счет на оплату валялся год, пока Лена Трофимова не уговорила меня поехать в Гродно. Приоткрывая дверь чудного снаружи и по-советски замызганного внутри особнячка архива, я предвкушала встречу с прошлым.
Но это оказалось мое прошлое, а не прошлое моей прабабушки. Начальница архива была напечатана на одном станке с устроительницей конференции. Пела сиреной в ответ на мои междугородние звонки, но, материализовавшись в Гродно, я вызвала у нее совсем иные эмоции.
– ...А вы скоро уезжаете? – спросила она.
– Послезавтра...
– Это хорошо, – кивнула она, – наши услуги сильно подорожали, я выпишу вам новый счет! И вы оплатите его в нашем сбербанке...
– Они подорожали ровно в четыре раза? – изумилась я новому счету.
– Ну да... все дорожает, все так трудно... – опустила тетка глаза, нам обеим было ясно, что завтра мне будет чем заняться, кроме того, чтобы выяснять, почему пятьдесят долларов превратились в двести.
Тем более что уровень цен белорусской экономики предполагал, что за пятьдесят долларов можно было купить не только работу архивиста по поиску Нехамы Каплан-Зильбельберг, но и поставить ей памятник в центре города.
– Но я получу за эти деньги информацию? – пытливо посмотрела я ей в глаза.
– Обязательно, конечно, синагоги хранят архивы, мы постараемся, шанс всегда есть, но документы теряются... –
Выйдя из здания, я мысленно вернулась в кабинет начальницы и почувствовала, как недрогнувшей рукой она записывает в календаре, отлистав для приличия месяц: «К нашему величайшему сожалению, интересующие вас документы обнаружить не удалось...» И именно эту акцию, не шевельнувшись в сторону поиска, оценивает в двести долларов.
Я не ошиблась, ровно через месяц пришло ровно это письмо. Логика работы гродненского архива показалась мне непостижимой.
И все это вместе происходило в уютном, игрушечном городе, по которому ходили похожие на нас, разве что более съежившиеся люди... в котором сияли штукатуркой и зияли проломами изысканные особнячки, резвилась и обсуждала одну только тему выезда университетская молодежь... в городе, который я чувствовала своим до последнего кустика, до последней, столь любимой польскими архитекторами, каменной оборочки...
Чтобы объяснить, что такое модное направление современной психотерапии «регрессионная терапия», человека спрашивают: «В вашей жизни было такое, что вы первый раз приезжаете в город и точно знаете, что уже были в нем? Чувствуете, куда завернуть, подмигиваете родным калиткам, гладите по стволам знакомые деревья, помните вкус и запах каждой улицы... Мы можем помочь вам попасть в ваши прошлые жизни».
У меня таких городов несколько: Улан-Батор, Барселона, Джайпур и Гродно... другие пока не нашла. Гродно оказался сверхмоим городом... он обжигал узнаванием.
В предпоследний день пребывания, бродя по улицам, я услышала слово «гетто». Одна женщина говорила другой:
– Так вот иду я по улице мимо гетто, а навстречу Елена Степановна! Помнишь, она у нас была завучем?
Легкость произнесения слова «гетто» настолько парализовала меня, что я даже не спросила, по какому именно адресу женщина «встретила Елену Степановну». Что-то из области сладкоголосых турагентов: «Будете в Генте, обязательно выпейте кофе с местными вафлями на центральной площади и зайдите в Музей пыток!»
Умом я понимала, что на территории Белоруссии были гетто, в которых погибли все мои еврейские родственники, кроме тех, кто успел спрятаться в России и на Западе. Но я не представляла себе реальности, в которой можно было «встретить Елену Степановну, идя мимо гетто». Надо было спросить, где гетто. Слово схлопывалось на языке как крышка с гробом.
Я прошла улочку и, смущаясь, обратилась к двум теткам:
– Вы не подскажете, как пройти к гетто?
– А что это такое? – нахмурила брови одна.
– Вы, наверное, не местные... – попыталась успокоить я себя; ну, ведь не может не умственно отсталый человек, живущий в Белоруссии, не знать, что это такое.
– Это магазин такой? – включилась вторая тетка.
– Гетто – это место, куда сгоняли евреев и где впоследствии их уничтожали, – терпеливо пояснила я.
– Евреев? – страшно удивилась вторая тетка. – А за что?
– За то, что они евреи!
– Во-первых, мы местные, – обидчиво ответила первая тетка, – во-вторых, эти евреи всю жизнь жалуются на что-то, а посмотрите, как они живут! Лучше нас живут!