Дайвер
Шрифт:
– И в настоящем человек устроен так: у него есть душа и тело, а еще – дух. Трехмерна не только реальность, но и мы сами. И вот если ввести духовное измерение, третью координату – все становится на свои места, даже твоя крутая философия. Вместо развития, приумножения своих талантов, получается, ради простейшего кайфа уничтожается то, чем ты мог бы быть полезен другим людям. Талант – слово из притчи, означает «дар Божий», который надо приумножать. Другие не приумножают – вот и выходит общество сплошного потребления или сплошного «украл – укололся – в тюрьму», как в твоем случае…
– А ты-то что полезного сделал для людей? – лукаво поинтересовался Ромка.
– Ну, например, у меня свой
В это время в дальнем углу хаты народ шуршал, видать, как раз обсуждал разборки, а потом к нам заглянул Миша. И сразу Ромке:
– Ты понял, что к чему?
Тот вяло пожал плечами.
– Ты, Джаз, в тюрьме, а не на воле! Здесь так общаться не принято.
– А я что? А я знал?
– Ты первоход [25] , это немного смягчает ситуацию, теперь все зависит, как поймут Череп и братва. Могут и посчитать, что ты не понимал, что говоришь. Но все равно… Скорее всего заточку [26] в бок жди в течение трех-четырех дней максимум, или еще что…
– Какую еще заточку, куда? – Ромка все еще не в себе.
25
Первоход (жарг.) – человек, впервые оказавшийся в СИЗО (следственном изоляторе).
26
Заточка (жарг.) – название самодельного атипичного холодного оружия в виде заостренного стержня. В общем виде тюремный нож.
– Эх, молодежь! – вздохнул Миша. – Егор, слышал, что было?
– Повздорили.
– Повздорили? Нет, уважаемый, не повздорили. А сказали друг другу такие слова, которые назад не забрать. Ты, Егор, тут пару месяцев – слышал, чтобы люди ругались?
– Да каждый день. В чем вопрос?
– А в том, уважаемый, что никто никому не говорит именно таких слов. Вспомни, как здесь ругаются. Кружка охренеть какая горячая! Зашибись какая передача! А ты слышал, чтобы друг друга крыли матом?
Действительно, я давно заметил, что здесь народ может в запале и по столу стучать, и орать, но в ссоре личных оскорблений не допускает – это показатель понятий…
– За такие оскорбления можно и спросить. И спрос серьезный. Вот ты, Джаз, о чем думал, шальная башка?
– Мы с женой неделю назад десять лет совместной жизни отметили! А этот подонок ее с**** назвал. Я такое терпеть не буду.
Миша все так же спокойно выдохнул и выпрямился. Стало заметно, что более четкой позой он подчеркивает свою роль смотрящего. Голоса не поднял – не по роли.
– Тогда поясняю для тебя, Егор. Меня бы здесь не было – могли бы и разойтись краями. Хотя был бы другой смотрящий, все равно понятия не поменяешь. Я не могу от братвы скрыть ситуацию. Тогда и мне может прилететь конкретно. Варианта два. Первый: Череп никак не реагирует. Тогда через несколько дней ему перестанут подавать руку и переведут в хату с опущенными. Никто с ним ничего делать не станет, но он
– Что?! – выдохнул я. – Только так?
– Что-что. У тебя завтра с утра суд, ты-то что сделаешь? А у Джаза дня три-четыре есть. В камере такие вещи не делают, скорее всего, есть время до прогулки. Думайте.
Миша отряхнул колени, встал во весь свой невысокий рост и пошел довольно торжественной походкой к своей шконке.
Я понял, о чем он. Прогулка каждый день, но от нее можно отказаться. Не каждый мечтает таскаться вдоль бетонных стен по обшарпанному квадрату пять на пять метров под низким небом «в клеточку», – вот эту свободу отказа и оставляют. А раз в неделю хату шмонали [27] , тогда на прогулку выгоняли всех. Последний шмон был дня три назад, кстати, для меня – «исторический». Над собственной шконкой стикером от дезодоранта – скотч в передачах не разрешался – я приклеил ламинированные иконки, которые обычно возил с собой в путешествия, на дайвинг. Встречал утро и завершал день крестным знамением пред образами Ксении Блаженной, Господа и Пресвятой Богородицы. Во время шмона новый надзиратель вдруг выдал:
27
Шмон (жарг.) – обыск (досмотр) камеры, проводимый сотрудниками СИЗО, при этом все заключенные выгоняются в коридор.
– Чья шконка с иконами?
Все местные непроизвольно повернулись ко мне. Жители хаты знали, кто тут «особо верующий», хотя я просто старался решать вопросы по справедливости и помогать, чем мог: лекарствами из передачек – больным; письмами, переданными через моих родных, – семьям местных сидельцев из республик СНГ… На время шмона всех запирали в клетке, за решеткой в коридоре, набитой арестантами, как селедки в бочке.
– Моя, – мне пришлось протиснуться вперед.
– Надо снять. Не положено.
– Так почему, что такого?
– А мало ли что ты там за ними прячешь?!
Если я отказываюсь выполнить «надо», мне грозит ШИЗО – штрафной изолятор в одиночке, с голоданием и еще более лютым, чем в общей хате, холодом.
– Сам и снимай, если рука поднимется, – отвечаю я в единственно доступном сопротивлении. Это не злоба, а смирение – и зов к тому человеческому, что есть в этом мусоре, как всех исполнителей системы называют заключенные. К душе того, кто презирает зэков, и кого презирают они сами.
Он отворачивается и возвращается в хату продолжать обыск. Когда группа надзирателей выходит из камеры, этот человек на секунду вскидывает на меня глаза – карего цвета, как у смирных лошадей, – и проходит мимо. Иконы остались на месте. Кто-то из зэков хлопнул меня по плечу: победа!
Итак, шмон через три дня, а значит… надо срочно что-то решать.
С Ромкой мы проговорили ночь напролет. Угроза жизни его, казалось, мало впечатляла. Пытаясь скрыть свой ужас от беспросветности новых подробностей «жизни в стиле Джаза», я старался перевести разговор на его музыкальные интересы, творчество и раздумывал, что сказать про себя. После школы я учился в нашем Тульском универе на кафедре радиоэлектроники, потом занимался разным предпринимательством.