Давайте, девочки
Шрифт:
Рыжюкасу, как «виновнику торжества», он вручил литровую «Блэк Лэйбл». Рыжий предпочитал виски, и только «Блэк Лэйбл».
Все эти напитки они именно любили,и Витька-Доктор это знал. Так же, как и то, что они терпеть не могли винегрет и столичный салат с майонезом. Они их не употребляли с той поры, когда целый год в восьмом классе после каждой «складчины» дружно выблевывали их, вместе со всем, что бы тогда ни выпивали, так как все, что тогда пили, было для них сущей мерзостью, хотя и поднимающей настроение.
Правда, потом еще целый год,
Но принципы ведь не то, с чего начинают…
И сейчас они не просто любили выпить. Они научились различать вкус того, что потребляли. Вкус у каждого сложился свой, но такое не разделяет. Никто здесь не собирался смешивать бургундское со «Столичной», а что до нормы, то норма у каждого тоже была своя.
Более того, они понимали, почемуони пьют, причем иногда и по-черному. Пить по-черному помогает во многих случаях. Вроде такого, когда начинаешь перестраивать отчий дом, весело разбросав его по бревнышку, а потом залатывать крышу остаешься один, потому что и дом не тот, и ты никому не нужен. Или когда уверенно стартанешь, потом рвешь сломя голову по жизни, радуешься каждому взятому подъему, и вдруг оказывается, что ты ошибся и всю дорогу мчал не туда. И все, к чему стремился, утратило смысл и никому на хер не нужно…
– А ему можно? – снова сволочнул Сюня, кивнув в сторону Рыжего.
– Мне – можно? – Рыжюкас посмотрел на Витьку-Доктора, как бы желая проверить, не сдал ли тот за эти годы. Вообще-то он не очень доверял людям, которые любят сухое красное вино.
Витька-Доктор не сдал.
Он вообще не изменился: худощав, нос торчит кинжальными ножнами, глаза внимательные, но буравят сарказмом, длинные цепкие пальцы с белыми костяшками выдают хирурга. Зато живот выдает все остальное: идеально круглый, как глобус, от сухого тела как бы отделен, отчего его хочется перекатить за спину. Или вообще подфутболить.
– Тебе же не желудок удаляют, – Витька-Доктор потер кончик носа между двумя пальцами, как бы принимая решение. И, пожав плечами, поставил диагноз: – Значит, можно.
– Тем более под присмотром опытного врача, – встрепенулся Махлин, подчеркнуто уважительно к такой щадящеймедицине. – А если он еще и Главный врач, так и вообще…
– Он сегодня для нас – Самый Главный, – поддержал его Сюня, – как оказавший друзьям посильную гуманитарную помощь… А вообще, медицина из всех искусств – самая благородная. Это я в поликлинике вычитал. Но из-за склероза не помню, кто сказал.
Мишка-Дизель недоуменно посмотрел на друзей:
– Мне так вообще кажется, что
Доктор насторожился.
– Если удаляют… бутылку.
– Тогда «вздрогнем»?
И они «вздрогнули». Сразу и разлив по второй, чтобы не тянуть время.
– Сюня, а тебе я вот что скажу, – назидательно произнес Рыжюкас, мстя школьному товарищу за недавно проявленный сволочизм. – Ничто не бывает лучше другого в шестьдесят раз.Это, между прочим, знает даже мой пижонистый зятек.
Все затихли, держа стаканы в руках, пока Рыжий держал паузу. Нетрудно было догадаться, что он опять задвинет что-нибудь из своих литзапасов. Для затравки. И не ошиблись.
На новоселье Рыжюкаса зять приволок ему в подарок пузатую бутылку коньяка «Луи Трез» аж за тысячу баксов. С золотой рюмочкой на цепочке – маленькой, граммов на пять, может, десять…
– Водка у них в Балтарусии всегда была самой дешевой в мире, – прокомментировал Витька-Доктор, который эту историю знал. – Бутылка стоила приблизительно доллар.
Об этом Рыжюкас и напомнил зятьку. Язвительно заметив, что ничто не бывает лучше другого в тысячу раз. В том смысле, что разницу мы различаем только в бытовых масштабах, доступных сравнению.
Зять у него был знатоком, чем гордился, поэтому за напиток на тестя обиделся.
Но их рассудил случай.
Каждому из друзей, кто впервые заскакивал к нему в новый дом, Рыжюкас наливал по рюмочке. За пару месяцев ушло граммов семьдесят… Потом ремонт, в первый же день которого, придя домой в развороченную строителями квартиру, Рыжюкас увидел на газете, которой был застелен журнальный столик в центре гостиной, классический натюрморт советского периода: жестяная банка из-под частика в томатном соусе, доверху набитая окурками, почерневшая шкурка от ливерной колбасы, еще стеклянная банка из-под морской капусты, надломанный батон и три стакана.
На полу валялась пустая, как после надругания, красавица «Луи Трез».
– Это при том, что в баре у него всегда батарея нетронутых бутылок, – снова прокомментировал Витька-Доктор.
Назавтра Рыжюкас дождался строителей, но отчитывать их не стал, а только поинтересовался, почему они выбрали именно этот напиток.
– Неловко было, – смутился тот, что постарше. – Другие-то целехоньки, а эта, того… почата… Попробовали – дрянь, нам, думали, сойдет, а вы люди тонкие, чтобы потреблять такое пойло… Но пронесло всех троих. Малой наш так вообще обдристался… Или это не для питья?
Закончив рассказ, Рыжюкас встал напротив Сюни и, выразительно опершись о стол, резюмировал:
– Так вот, Сюня, ничто не бывает лучше другого ни в тысячу, ни даже в шестьдесят раз.
– А ты, Доктор, – обрадованно подхватил Мишка-Дизель, – за те же деньги лучше бы привез этому хитрожопику тридцать бутылок Креольского рома. Он у нас халяву всю жизнь любил.
– Дубина, – спокойно парировал удар Махлин. – Ты опять перепутал клеммы. Креольский – это не про ром, креольские – это сказания…