Давай вместе
Шрифт:
Беру ключи и собираюсь выйти, но тут звонит мама.
— Как ты, дочка? — спрашивает она. Так и вижу, как она изготовилась к утренней серии реального шоу «Дочь в кризисе».
Но ее добрые намерения не вызывают сейчас у меня ничего, кроме раздражения. Какая же я дура! Зачем из аэропорта сразу помчалась к маме, будто мне тринадцать лет? Конечно, после ссоры с Джеком мне больше всего хотелось оказаться дома, где меня любят и ждут. Тогда мне и правда полегчало.
Никто в мире не сможет так утешить и приласкать, как мама.
Она сварила какао, уложила меня в постель и усыпила нудным монологом
Я очень люблю маму, ценю все ее старания, но теперь жалею, что рассказала ей о своих проблемах. Мне двадцать пять лет — пора бы уже научиться самой разбираться со всеми трудностями.
— У меня все в порядке, — говорю я. — Честно.
— Точно? Если хочешь, приезжай домой на выходные.
— Нет, мам. У меня тут дела. Но она меня не слушает:
— После работы сразу прыгай в электричку и приезжай сюда. Я приготовлю ужин.
Да-а, похоже, она уже все продумала. Закрываю глаза и заставляю себя не грубить. Она мне своей заботой весь кислород перекроет. Так и задохнуться недолго. И вообще, я уже преодолела свой кризис… кажется.
Тем не менее ругаться не стоит. У нас с ней наладились отношения — я нашла работу и она перестала меня жалеть. Если сейчас начну дерзить, мы опять погрыземся.
— Извини, никак не могу. Я обещала Хел пойти с ней в клуб. Думаю, немного общества и веселья мне только на пользу.
Поразительно, как убедительно я это сказала. Я и не собиралась идти с Хел, но в свете маминого предложения клуб кажется не такой уж плохой идеей.
— Дорогая, ты уверена?
— Абсолютно. Но все равно спасибо за приглашение. Мамочка, ты — чудо, — добавляю я.
— А для чего же еще нужны мамы? — По голосу слышно, что она довольна.
Уф, пронесло.
Запирая дверь, сталкиваюсь с Пегги — соседкой по лестничной площадке. Пегги, наверное, лет сто пятьдесят, и она все время проводит у окна — смотрит за всем, что происходит в округе. Просто маниакальное любопытство. Похоже, она уже не первый день охотится за мной.
— Деточка, а тот сумасшедший к тебе больше не приходил? — спрашивает она.
— Какой сумасшедший?
— Ну, тот несчастный, что просидел у нашего подъезда все воскресенье.
— Несчастный? — переспрашиваю я в недоумении.
— Ох! Он так ужасно выглядел! — причитает она, оправляя свою шевелюру баклажанового оттенка. — Весь промок. Все кричал тебе по домофону. Я пожаловалась Альфу. Говорю ему, дескать, надо этого бродягу прогнать. И что Альф? И пальцем не пошевелил. Приклеился намертво к телевизору. Там, видите ли, бильярдный турнир транслировали.
Ну вот, теперь меня посвятили в тайные пристрастия Альфа. Замечательно.
— Я ничего не слышала, — говорю я, пытаясь протиснуться мимо нее.
Но Пегги еще не все мне поведала.
— Ой, значит, он ошибся домом, — продолжает она. — И потом исчеркал всю дорогу. Пора жаловаться в управление. Раньше тут было тихо.
Я любезно улыбаюсь, вспомнив ту надпись, что видела на дороге.
— Да, Пегги, нынче детвора еще та, — отвечаю я и ухожу.
По дороге на работу размышляю над ее словами. А что, если это Джек орал весь день в домофон? Как ни стараюсь, не могу подавить в себе чувство вины. Вспоминаю, как пнула его в пах. Вспоминаю его побитое лицо и как отказывалась разговаривать с ним, пока мы летели домой. И как я стирала все его сообщения на автоответчике, а потом со злости позвонила на телефонную станцию и внесла его номер в «черный список». И как мы сожгли на кухне письмо.
Но потом вспоминаю его голос, когда он поднял трубку, и слова Хел. Мне не за что себя винить. Даже если в своем письме Джек поклялся в любви до гроба, разве я могу ему верить после всего, что он сделал?
Поздно.
Слишком поздно.
Я по-прежнему не в духе, когда дохожу до офиса на Шарлотт-стрит. Ну почему все так сложно?
Потому что легко бывает только в теории, но не на практике.
В теории жизнь можно разделить на три части: работа, любовь, обычная жизнь (в том числе дом, друзья). Проблема в том, что на деле все три сразу в руках не удержать. Пока у меня был Джек, в любви и обычной жизни все было замечательно, зато с работой дерьмово. А теперь наоборот: с работой все расчудесно, но вот с любовью — полный ивах.
Мне это не нравится.
Хочу все сразу!
Настроение улучшается, как только я оказываюсь на своем рабочем месте. Мне нравится моя работа. Джулиус всю неделю провел в разъездах, и это хорошо. Он не стоял ежеминутно у меня над душой, и я смогла во всем разобраться самостоятельно. Сегодня у нас с ним совещание — он попросил представить ему полный список своих предложений. И вот сейчас, добавляя последние штрихи, я вне себя от счастья. Это мое первое настоящее задание на настоящей работе. Я больше никого не замещаю.
Я так увлеклась, что не замечаю, как к моему столу подошла Дженни. На ней платье с сексуальным кружевным корсажем и дурацкий парик а-ля Клеопатра. Вечером она идет на званый ужин, и велено явиться при параде.
— Ну, как я выгляжу? — спрашивает Дженни, вертясь.
— Шикарно! Мужики все глаза обломают. — Замечаю на своем столе фотоаппарат. — Стой, не двигайся.
Дженни позирует, и я ее снимаю. После трех кадров кончается пленка. Пока она перематывается, Дженни стаскивает парик и взбивает волосы. Потом присаживается на край стола, наклоняется ко мне и заговорщицки шепчет:
— Я положила глаз на одного красавчика. Ему двадцать три года, вылитый Леонардо Ди… ну, ты знаешь. — Она складывает на груди руки и подмигивает: — Не сомневайся, я с ним непременно позабавлюсь.
— Ты неисправима, — смеюсь я.
— Да, исправлять уже поздно, — ухмыляется она. Потом смотрит на меня долгим взглядом. — А ты как? Полегчало?
Дженни и Сэм на этой неделе просто душки. Наверное, не стоило мне посвящать коллег в личные дела, но они были совсем не против. Благодаря им я не скисла окончательно. Энди зовет нас «Зачарованные» и каждый раз, когда мы возвращаемся с перекура, кричит: «Атас, мужики! Они вам яйца поотрезают!» А мы в ответ хохочем как дьяволицы. Кроме того, Сэм к нему неровно дышит.