Давай поженимся

Апдайк Джон

Дыхание его жены было горячим, влажным, трепетным.

– Она – сука. Она убьет тебя. Она убьет тебя, как почти убила его.

– Глупо с твоей стороны ненавидеть Салли. Она же беспомощный человек.

– Как ты можешь говорить, что она беспомощная? Кто же, по-твоему, всех нас сюда собрал? Мы пляшем на ее свадьбе.

– Не уходи. Не оставляй нас.

– А почему, собственно, я должна сидеть и смотреть, как тебя общипывают эти два хищника? Отбирают у тебя детей, талант, деньги…

– Деньги?

– А зачем еще, по-твоему, понадобились Ричарду карандаш

и бумага? Он счастлив. Неужели ты этого не видишь, Джерри? Он счастлив, потому что избавляется от нее.

– Он пьян.

– Отпусти меня. Оставь свою любовную галиматью для других.

– Прости. – Он прижал ее к стене и крепко держал за плечи, словно арестовал. Когда же он ее отпустил, она не сделала ни шага к двери, а стояла, насупясь, тяжело дыша, – его жена, всей своей кожей излучавшая знакомое тепло. – Вернись, давай поговорим все вместе, – попросил он.

– Я и вернусь, – сказал она, – и буду бороться за тебя. Не потому, что ты мне так уж нравишься, а потому, что мне не нравятся эти люди.

– И Ричард тоже?

– Я ненавижу его.

– Не надо ненавидеть, – взмолился он. – Слишком все мы скоры на ненависть. А нам сейчас надо друг друга любить. – Когда он был мальчиком, всё в церкви нагоняло на него тоску, кроме причастия, того момента, когда они толпой устремлялись к ограде и облатки таяли у них во рту. Ему казалось сейчас, что нечто подобное произойдет и в гостиной или уже произошло. Его неверующая жена позволила отвести себя назад. Он гордился тем, что может показать Матиасам, какую власть еще имеет над нею, – показать, что она до конца остается его женой.

Ричард нашел карандаш и бумагу и пересел на краешек кресла, чтобы удобнее было писать на кофейном столике. Салли по-прежнему сидела не шевелясь – ее широкоскулое, с заостренным подбородком лицо опухло, глаза были закрыты. Наверху продолжала плакать малышка, разбуженная приходом Конантов.

– Салли, – сказал Ричард, – твой ребенок плачет.

Следуя железно выработанному защитному рефлексу держаться с подчеркнутым вызовом, что так отличало ее от добропорядочных женщин Коннектикута, Салли встала, откинула волосы и широким шагом вышла из комнаты.

Почему ты плачешь? Салли? Почему?

Это слишком глупо. Прости.

Скажи мне. Прошу тебя, скажи.

Ты будешь смеяться.

Нет, не буду.

Ты прости меня: я все тебе испортила.

Ничего подобного. Послушай, ты – чудо. Ну, скажи же.

Я как раз вспомнила, что сегодня – Покаянная среда [24] , Великий пост начался.

24

Первый

день великого поста, когда священники посыпают пеплом головы молящихся.

О! Бедная моя любовь! Мое чудо, моя заблудшая католичка.

Это я-то заблудшая?

Не заблудшая, если ты еще думаешь о Покаянной среде. Вставай же. Вставай, одевайся, иди в церковь и облегчи душу.

Это такое лицемерие.

Нет. Я-то знаю, как оно бывает.

Должно быть, я действительно немного чокнутая, если, лежа с мужиком в постели, терзаюсь, что сегодня – Покаянная среда. Я все тебе испортила. И ты уже погрустнел и притих.

Нет, мне нравится, что ты об этом вспомнила. Есть ведь такая штука – духовное удовлетворение. Ты мне. даешь это удовлетворение. Так иди же. Оставь меня. Иди к обедне.

Сейчас не хочется.

Подожди. Я сейчас дотянусь до пепельницы.

Не шути с Богом, Джерри. Я боюсь.

А кто не боится?

Руфь, заразившись энергичностью Салли, пересекла комнату и, подойдя к гравюре Бюффе над камином, сказала:

– Отвратительная мазня. Все это отвратительно. – И жестом охватила гравюру Уайеса, литографии Кете Кольвиц, анонимную акварель, на которой был изображен одинокий лыжник и его синяя тень под таким же синим скошенным небом. Жест включал сюда и мебель. – Дешевка, – сказала она. – У нее вкус к дорогой дешевке.

Оба – Ричард и Джерри – рассмеялись. Затем Ричард медоточивым голосом сказал:

– Руфь, у тебя есть достоинства, которых нет у нее, а у СаЛли есть достоинства, которых нет у тебя.

– О, это я знаю, – поспешно сказала она, вспыхнув, и Джерри возмутило, что Ричард осадил ее: ведь она от природы такая застенчивая.

А Ричард тем временем продолжал:

– Вы обе очень аппетитные бабенки, и мне жаль, что ни одна из вас не хочет меня в мужья.

Возмутило Джерри и это упорное самобичевание. Он сказал Ричарду:

– А ты, оказывается, философски относишься ко всему этому.

– Что ты, я весь киплю, Джерри. Весь киплю.

– Так вывел бы ты его во двор, – посоветовала Руфь, – и вздул как следует!

– Я уверен, что ты меня одолеешь, – сказал Джерри. – Ты на целых двадцать фунтов тяжелее. Мы с тобой вполне могли бы выступать как Листон и Пэттерсон.

– Я так не действую, – заявил Ричард. – Но что я могу сделать – и об этом надо будет подумать, – я могу нанять кого-нибудь, чтоб тебя избили. Когда ты в винном деле, одно знаешь твердо – где горлышко. Дай подолью еще.

– О'кей, спасибо. Ты прав, действительно, чем больше пьешь, тем больше оно нравится.

– А тебе, Руфи-детка?