Даурия
Шрифт:
— Да откуда вы узнать об этом успели?
Ленка объяснила, что отец узнал обо всем от мобилизованных чалбутинцев, приехавших вслед за Романом провести дома перед походом ночь. У убитого казака была в Чалбутинском целая улица родни. Помолчав, она сказала, что с меньшовской лавочки лучше уйти в другое место. О приезде Романа в станице уже знают. И если весть об этом дойдет до родственников убитого, то ему живым назад не выбраться. Рассказывая, Ленка стала дрожать, как в лихорадке, и понизила голос до шепота. Роман попробовал ее успокоить, удержать на лавочке.
— Пойдем, а то сейчас же домой убегу.
Роману пришлось согласиться. Ленка повела его по проулку на зады меньшовской усадьбы. Скоро они очутились на обрывистом берегу Аргуни и пошли вверх по течению. Берег, постепенно подымаясь, превратился в небольшую крутую сопку, заросшую дикой яблоней. Роман узнал присутствие яблони по нежному запаху ее голых, но уже оттаявших на солнце ветвей. Выбрав поудобнее место, расположились они в яблоневой рощице и стали глядеть на реку. От нее ощутимо веяло холодком и сыростью, и в чернильных ее глубинах мерцали отраженные звезды. Роман накрыл Ленку полой шинели, прижал к себе и спросил о том, ради чего ехал к ней:
— Ждать меня будешь?
— И так четыре года ждала. Докуда же больше?
— Пока службу не отслужу.
— А захочешь ли ты после службы глядеть на меня? Я к той поре состариться успею.
— Не состаришься.
Ленка промолчала. Роман услыхал, как она бурно и порывисто дышит, тяжелея и обвисая в его руках. Вдруг она схватила его за шею, жадно потянулась к его губам.
— Не хочу я вперед загадывать, не хочу, — твердила она в каком-то исступлении опаляющие слова. — Мой ты! Я сейчас хочу тебя на пять лет вперед отлюбить, — и с закрытыми глазами искала его губы. Неузнаваемо охрипшим голосом, теряя самообладание, Роман нашел силы спросить ее:
— А не раскаешься?
— Никогда, ни за что…
Алый отсвет зари играл в реке, когда они оторвались друг от друга. Ленка взглянула на реку, на небо, схватила Романа за руку.
— Вот и жена я твоя невенчанная, — и расплакалась. А через минуту, когда еще на ресницах ее висели слезы, улыбнулась и принялась осыпать поцелуями его лицо, глаза, губы. Он отвечал на каждый ее поцелуй и был горд от сознания, что имеет теперь на Ленку хозяйские права. И хотя она ни о чем не спрашивала его, он, чувствуя себя виноватым перед ней, сказал:
— Пока жив, буду я радоваться и гордиться, что люб я тебе.
Ленка ничего не ответила ему на это. Она вытащила из блузки булавку и сказала:
— Дай-ка мне левую руку.
Он подал. Она взяла и проколола ему указательный палец и, когда выступили на месте укола капельки крови, припала к ним губами и выпила их. Потом подала булавку Роману и заставила его сделать то же самое с ней.
— Зачем это? — немного погодя спросил Роман.
— Поверье есть одно. Только ты не смейся. Я от нашей бабушки слыхала. Если, говорит, в первую ночь муж с женой возьмут и выпьют друг у друга по капле крови, то век живут в любви и радости, дети у них
Уже светало, когда расстались они у ворот Ленкиного дома… На прощание Роман сказал, что в его семье в любое время с радостью примут ее, если что случится. Он обещал писать ей при всякой возможности через Меньшовых.
В обратный путь из станицы он выехал при сером свете утра. Несмотря на бессонную ночь, не чувствовал он усталости и прямо держался в седле. От ворот поскотины с бугра в последний раз оглянулся он на гордовский дом, послал прощальный привет Аргуни и яблоневой рощице, где скоротал незабываемую вешнюю ночь.
Алешка Чепалов, Петька Кустов и Митька Каргин поехали ночевать к купцу Демидову.
Алешка, помахивая столбовой нагайкой, тихо говорил:
— Дела творятся… Жалко казаков. Не вытерпели и влипли.
— Батареец-то молодец! — сказал Петька. — Побольше бы таких, так давно полетели бы комиссары вверх тормашками.
— Следует за него Ромке с Тимошкой пулю в затылок всадить.
Петька помолчал, потом тихо, почти шепотом, произнес:
— Знаете, ребята, меня хоть и мобилизовали, а все равно я товарищам служить не буду. При первом же удобном случае к атаману Семенову перебегу. Я еще сведу кое с кем счеты за папашу.
— Я тоже верой и правдой служить не собираюсь. Черта с два. Не больно интересно лоб за разную сволочь под пулю подставлять. Мой отец недаром лучшего коня заседлал. Говорил он мне: чуть что, сразу перебирайся на ту сторону. Там за свое кровное воевать будешь.
— Ясно. Значит, будем готовиться…
Купец Демидов, высокий, благообразный старик с апостольской бородой, встретил их в ограде.
— А, вояки наехали!.. Здравствуйте, здравствуйте! Присягнули, значит, на верность большевикам? Что ж, повоюйте, повоюйте. Туго большевикам приходится.
— Мы им служить не собираемся. Не смейся, дядя! — сердито обрезал Алешка.
— Ой, да ты потише говори. Я ведь, братец, пошутил. Только ты потише… Не ровен час — услышит какой-нибудь зловредный человек, так сразу со свету сживут. Лучше в доме об этом поговорим.
В полутемной прохладной столовой, усадив Алешку и Митьку с Петькой за стол, на котором остывал пузатый никелированный самовар на черненом серебре подноса, Демидов прикрыл все двери.
— Теперь закусывайте, чаевничайте, да будем разговаривать. А ты знаешь, Алеша, кто у нас здесь был недавно от Семенова?
— Кто?
— Помнишь, у вас стоял на квартире войсковой старшина Беломестных, когда в Мунгаловском перед войной кадровцев учили?
— Еще бы не помнить! Помнишь, Петька, толстый такой? Ты ему землянику носил продавать.
— Помню.
— Так вот, братцы мои, этот самый Беломестных и приезжал сюда с семеновцами. Пять человек их было. Кони у них — прямо картинки. Вооружены до зубов: и маузеры, и гранаты, всякая всячина. Да и сами-то все как на подбор. Одно слово — гвардейцы. Неделю они у меня тайно жили.