Дата Туташхиа
Шрифт:
– Так-то лучше, – оживился Мушни.
Но начать сказалось трудно. Он ходил вокруг да около, очень осторожно подкрадываясь к сути дела.
Очень он был умен, Мушни. Все, что говорили и советовали Дате разные люди и в разное время, он собрал, обдумал, подвел основание и приготовился Дате выложить. Тут было и то, что Дата старел и с каждым днем тускнели способности, без которых абрагу не жить, и теперь уж совсем просто найтись человеку, который без труда прикончит Дату. И то, что он своим братьям стал поперек пути, а старики из-за него извелись, исстрадались. Говорил он и о том, что жизнь Даты неправедна, что висит на нем великое множество
– Вот как все оборачивается, брат, а теперь я бы хотел узнать, как собираешься ты жить дальше?
– О монастыре мечтает… – рассмеялся Магали. – В монахи хочет постричься. Настоятельница Ефимия обещала устроить его в монастырь где-нибудь подальше, в России, под чужим именем.
Дата улыбался и, как мне показалось, не думал отвечать, но Мушни в упор смотрел на него, ждал.
– Все, что ты говорил, было обо мне. Но чего ты сам хочешь, скажи, Мушни. А тогда уж я подумаю, отвечать тебе или нет, – сказал Дата.
– Меня переводят в Петербург, Дата!
Все, кто был за столом, уставились на Мушни затаив дыхание. Только Дата сидел, не поднимая глаз.
– И, наверное, на большую должность? – Дата по-прежнему не поднимал головы.
– Очень большую. Ты же познакомился с полковником Сахновым, этим сукиным сыном… На его место… С год послужу, а потом обещают перевести выше… Но место, видишь ли, такое… Министром я, конечно, не стану, но в иностранных делах государственного значения ни государь, ни его министры шагу без меня не сделают. Я говорю о разумных шагах.
– А куда же полковника денут? – спросил Дата.
– Без места не останется. Устроят.
Тамар лишь сейчас оторвала взгляд от сына и снова уткнулась в рукоделие. Я заметил у нее слезы. Заметил их и Магали.
– Они стареют, жена. У каждого свой путь. Чего же здесь плакать?
– Сделаюсь большим человеком, мама, легче мне будет стать для вас с отцом хорошим сыном, – успокоил ее и Мушни.
– Что сулит тебе эта перемена? – спросил Дата.
– Чин тайного советника, – усмехнулся Магали.
– Чин представляется согласно должности, – холодно заметил Мушни. – Жду многого. Своему народу и своей родине смогу принести пользы куда больше, чем прежде. Этого я жду раньше всего. Сейчас я ничто, меня никто не знает, и я не собираюсь предъявлять никому никаких счетов. Но я многое сделал уже и сейчас. С той высоты, на которую я смогу подняться, я состоянии буду и много увидеть, и много сделать.
– На эту высоту многие поднимаются с ношей добрых намерений и обещаний, а потом, смотришь, ничего не свершилось, ничего не сбылось, – сказал Магали. – Так и бывает, когда большим человеком становишься на чужой службе. На государственной службе будешь делать то, что выгодно царю и вредно твоему народу.
– Не с тем человеком говорите, отец. Я служу престолу лишь
– Ты правильно решил, Мушни, – сказал Дата. – Но я вижу, что-то тебе мешает. Скажи – что?
– Ответ нехитрый. Один брат двадцать лет ходит в абрагах. А другой будет занимать при дворе высокое положение? Нескладно получается! – Мушни произнес это громко и раздраженно.
– Ну, а дальше? – Наш отец Магали вдруг оживился и, навалившись грудью на стол, уставился на старшего сына.
Поднял голову и Дата.
– Обо всем говорено, и уже много раз, – сказал Мушни. – Зачем повторять? А где выход – об этом мы ни разу не говорили, если не считать совета настоятельницы Ефимии уйти в монастырь. Есть выход, о котором я сам договорился с министром внутренних дел. Дата должен сдаться и добровольно сесть в тюрьму. Он получит пять лет. Наказание будет отбывать в Грузии. Потом его освободят, как всех, кто отбыл срок. Что все будет так, а не иначе, я отвечаю перед семьей, братом и собственной совестью.
Магали заговорил было, но Мушни остановил его.
– Погодите, отец! Не будем говорить об этом сейчас. Пусть Дата сам обдумает. У него есть полгода. Если он найдет смысл в том, что я сказал, – я перед ним. Не найдет – мы останемся для него такими же, какими были всегда. Я думаю, больше говорить сейчас не о чем.
– Пусть так и будет! – сказал Магали. И вообще никто не сказал ни слова.
Минут через десять Дата поднялся, оделся, простился со всеми и уже с порога сказал Мушни:
– Я подумаю.
Но тут же повернулся, подошел к Мушни, обнял его, расцеловал и сказал:
– Чистота нашего братства важнее твоих и моих дел, Мушни.
Не знаю, сколько прошло времени после ухода Даты и сколько тянулось наше молчание.
– А ведь он прав! – сказал Мушни, мне показалось, самому себе.
Вот как все было.
Конечно, такому честному человеку, как Дата, другого пути не было, как пойти и сесть. И все-таки я уверен: было что-то еще, что толкнуло его на этот шаг.
Больше ничего я об этом не знаю, а что сам Мушни не понимал, как решился его брат на такое дело, я вам уже говорил.
Граф Сегеди
… Пир кончился, и пора бы после похмелья прийти в себя и понять, что же произошло. Сам полковник Сахнов и участь, его постигшая, уже мало занимали меня. Не занимал и Зарандиа в той мере, как в былое время, когда история эта только разворачивалась. Я пытался окончательно, ясно и четко понять, какой духовный ущерб я потерпел и потерпел ли вообще. Остался ли я в последние годы на высоте своих принципов или превратился в грозу мышей и дешевых лубков? В душе моей царил хаос, ни одна из являвшихся мне догадок не казалась справедливой и достоверной. Во мне должен был свершиться перелом, – я чувствовал его приближение с каждым часом.