Дата собственной смерти
Шрифт:
– На-та-ша… – не открывая глаз, прошелестела сестра. – Помоги мне. Пожалуйста, помоги…
Наталья бросилась к ней:
– Ритка, как ты? Можешь встать?
– Да… нет… – Маргарита попыталась подняться, но снова рухнула на пол. – Голова кружится.
– Нужно вызвать врача, – нахмурилась Наташа.
– Нет… нет. Не надо врача. Мне уже лучше. – Рита приоткрыла глаза и горько усмехнулась: – Не впервой… Мне бы только лечь…
– Попробуй сначала встать. – Наташа подхватила ее под мышки.
Рита послушно попробовала и застонала:
– Ох нет, нет… Перед глазами все плывет… Можно,
– Сейчас я перенесу тебя в постель, – пообещала Наталья. – Только простыни застелю, ладно?
Она бросилась вон из комнаты, помчалась в спальню. На ходу дрожащей рукой Наташа выискивала в кармане визитную карточку полковника Ходасевича.
Ей повезло: соединение установилось мгновенно.
– Слушаю вас, – недовольно пробухтел полковник.
– Валерий Петрович, – выкрикнула Наташа. – У меня есть новости. И еще – мне нужна ваша помощь!
Глава 12
Самые ценные идеи Ходасевичу всегда приходили в голову на ходу. Он с усмешечкой порой цитировал кумира своей далекой шестидесятнической юности – Вознесенского: «Я пишу стихи ногами». Вот и Валерий Петрович: ответы на каверзные вопросы выхаживал. В загранкомандировках немало остроумных решений родилось во время прогулок по Буа де Булонь или парку Гуэль [16] . Да и в Москве: стоило протопать пешком от дома на Сельскохозяйственной до метро «ВДНХ», а потом потрястись в поезде до Ясенева, – но только стоя, обязательно стоя, не сидя! – как вроде бы сам собой придумывался новый оригинальный ход в извечной игре с потенциальным противником.
16
Парки, расположенные, соответственно, в Париже и Барселоне.
Вот и сейчас: едва полковник вышел из кабинета Конышева, где сиднем просидел за беседами с подозреваемыми весь сегодняшний день, как захотелось на волю. Вдруг возникшее желание пройтись означало, что фактов Ходасевич накопил предостаточно и теперь наступало время для их осмысления.
Он спустился на второй этаж, зашел в свою комнату, взял новую пачку «Ту-134» и сменил рубашку на легкий свитер.
Вечерело. С водохранилища поднималась прохлада. Из полуоткрытой балконной двери веяло свежестью.
Полковник запер свою комнату и сошел на первый этаж.
В огромной гостиной ему встретился один Инков. Пожилой бизнесмен сидел в кресле, мрачно уставясь на негорящий камин, и прихлебывал коньяк из огромного бокала.
– Валерий Петрович! – окликнул его Инков. Голос бизнесмена слегка заплетался. – Можно вас на одну минуту?
– Что вы хотели? – повернулся к нему Ходасевич.
– Когда вы, наконец, распустите по домам и нас? Мы не можем сидеть здесь вечно. Завтра понедельник. У нас у всех работа. Семьи.
– Я бы попросил вас, Михал Вячеславыч, – мягко сказал Валерий Петрович, – задержаться до завтрашнего утра.
– А что будет завтра утром?
– Завтра может многое разъясниться.
– Вот
– Обещаю вам.
И Ходасевич открыл наружную дверь и вышел в прохладный летний вечер.
Прямо с крыльца открывался вид на Клязьминское водохранилище. Сероватую гладь воды бороздили ослепительные яхты. Откуда они взялись здесь, на подмосковном водоеме, эти многотысячедолларовые красавицы? Из каких Ницц и Барселон приплыли? Полковник вместе со всем народом не успел и глазом моргнуть, как страну заполонили атрибуты богатства: роскошные иномарки, многоэтажные особняки, а там, где еще вчера покачивались на волнах весельные лодчонки со студентами на борту, теперь бороздили тесный простор могучие, шикарные белые суда.
Валерий Петрович, никем не остановленный и не замеченный, протопал по участку к калитке. Отпер массивную задвижку и вышел на подъездную дорогу. Особняк Конышева находился на первой линии от воды, на пригорке. Отсюда вплоть до самого берега простиралась запущенная водоохранная зона. Надо отдать должное: Конышев блюл закон и к водоему свои владения не приблизил. От калитки до воды было по прямой метров сто. К берегу спускалась тропинка – она вилась мимо буераков, высокой травы и отдельно стоящих деревьев.
Сам поселок Теляево располагался за спиной Ходасевича. Он оглянулся. Поселок оказался виден как на ладони: весь застроенный особняками, самое меньшее – трехэтажными. Богатейские дома выглядели впечатляющими, каждый на свой фасон. Присутствовала, в череде других, скромная избушка из цилиндрованных бревен – копия деревенской хатки, прихотью архитектора увеличенная раз в десять; имелся футуристический особняк весь из острых углов, с трехсветными окнами, вышиной метров пятнадцать каждое. Третий дом смахивал на обиталище плантатора – рабовладельца с американского Юга, четвертый – на средиземноморскую виллу с опоясывающим балконом и внутренним двором – патио. Имелся и натуральный рыцарский замок с краснокирпичной крепостной стеной и четырьмя дозорными башнями, и даже нечто вроде панельной многоэтажки: чудовищный тонкий и высокий дом о целых шести этажах.
Валерий Петрович вздохнул. Не то чтобы он завидовал хозяевам всех этих монстров. Человеку свойственно завидовать или ревновать, если у него вдруг отбирают нечто, ему лично неотъемлемо принадлежащее. Или хотя бы присваивают его мечту. Но Ходасевич никогда в жизни даже не мечтал о подобном доме – как никогда не стремился к богатству и славе. Главными добродетелями он почитал незаметность и благородство. Незаметность и благородство – эти слова он мог бы высечь на щите, когда бы заказывал собственный герб.
Но герб – это скорее игрушка нуворишей. А Ходасевич не из их числа. Он всю свою жизнь верой и правдой служил Державе – и та вознаградила его скромной квартиркой на Сельскохозяйственной улице. (Даже убогую дачку – и ту купила ему внезапно разбогатевшая падчерица.) А обитатели здешних особняков о служении Отечеству, похоже, не задумывались – хоть многие из них являлись, верно, чиновниками, государевыми людьми. Однако они выбрали совсем иного идола для поклонения: Мамону. И, судя по особнякам и яхтам, прислуживали ему весьма успешно.