Дата собственной смерти
Шрифт:
– Естественно, – огрызнулся Денис. – Ведь я же ваш главный заказчик. – Он овладел собой и с вызовом глянул в глаза полковнику. – Я плачу вам деньги.
– Полученные от вас – замечу, ото всей семьи – деньги я отработал, – пристукнул кулаком по столу Ходасевич. Было видно, что он не на шутку разозлен последней репликой Дениса. – Каждый труд должен быть оплачен. Мой – в том числе. – Он
Валерий Петрович резко поднялся, с силой воткнул сигару в пепельницу и с гадливостью раздавил – словно на нее перенес свое отношение к собеседнику.
– Не провожайте меня, – бросил он Денису, выходя из кабинета, – я найду дорогу.
Инков предложил подвезти ее – Наташа отказалась.
Она решила пройтись до шоссе берегом водохранилища, а там сесть на автобус.
Ей требовалось побыть одной. «Лето, светло, тропинку я знаю – ничего со мной не случится, ходьбы тут двадцать минут». И она пошла по высокому берегу, наслаждаясь солнцем, теплом, воздухом. С ума сойти, на водохранилище полно яхт. Пацаны играют на берегу в «картошку». Мяч гулко шлепает по их телам. Малыши плескаются на мелководье и громко ржут. Облака в синем небе похожи на сливки.
Даже в самой гадской ситуации можно найти, чем наслаждаться.
Этому научила Наташу мама.
Бедная мама! Как жаль, что она умерла!
И, как ни кощунственно это звучит, как хорошо, что она не дожила до последних событий. Они бы раздавили ее сильней, чем предательство отца.
«Да, если бы мама была жива, а отец не ушел от нее… Конечно, тогда бы она не допустила, не позволила нашей семье так низко пасть, настолько опуститься, чтобы начать враждовать, и шантажировать, и унижать друг друга…»
«А что бы она, мама, сделала? – спросила себя Наташа. – Как бы поступила, если бы вдруг сейчас оказалась на моем месте?»
Для Наташи рано умершая мама часто была словно образец, которым она поверяла свою жизнь, и она все спрашивала себя: как бы мама повела себя в той или иной ситуации? Что бы мама сделала – теперь? И как поступить самой Наташе?
Разойтись
Поступить так – проще простого… Тем более что папаню, конечно, отправят в места не столь отдаленные; Рита живет в Лондоне; Денис и сам никогда особо не стремится общаться; а Вика, можно считать, – человек посторонний… Итак, решено?
Да, легче легкого в такой ситуации: отречься от родных, остаться в гордом одиночестве – благородной, принципиальной, обвиняющей.
Она представила подобный исход. Ощутила его кожей, во всех подробностях… И ей – ей стало неуютно. Возможное благородное одиночество будто бы жгло ее изнутри, щемило, тянуло. «Мама так бы ни за что не поступила», – она вдруг словно со стороны услышала чей-то явственный голос.
Нет, это не выход.
Тогда – что является выходом? И что же ей делать? Как быть? Сделать вид, будто бы ничего не случилось? Таскать передачки отцу? Нанимать ему адвоката? Писать письма в Лондон Маргарите? Регулярно перезваниваться с Денисом? Приглашать Вику на чай?
«А что мне еще остается?» – опять вдруг, словно бы со стороны, услышала Наташа.
И… И впрямь, ничего не остается. Только принять все как есть. И ничего нет в этом жертвенного. И ничего постыдного. Только спокойствие и умиротворение.
«В самом деле, – сказала она себе, – разве у меня есть выбор? Я не могу заново родиться. В другой семье. И – выбрать себе новых отца, брата и сестер. Я должна жить с ними – и мириться с ними. И прощать, и стараться сделать лучше – и их, и себя. А как иначе?»
Тропинка вела ее берегом. Солнечные блики играли на воде. Над головой тяжело пророкотал улетающий из Шереметьева огромный «Боинг» – подобные обычно курсировали в дальние края – в Токио, на Мальдивы… От этих мыслей – «Боинг», Токио, Мальдивы, а главное, от того, что она все для себя решила, на душе у нее вдруг стало легко, и Наташа зачем-то помахала самолету вслед – зная, что все равно, конечно, ее фигурку на берегу Клязьмы никто из пассажиров не заметит.