Дарю тебе сердце
Шрифт:
– Ханна, не смей так говорить! Ты поправишься, обязательно поправишься, я не могу…
– Нет, золотко, я не поправлюсь. Но я готова в путь, мне пора, я устала жить.
– Ханна, не надо, пожалуйста, – прошептала Кэтлин, всхлипывая.
– Мисс Кэтлин, не плачьте по старой Ханне. Я должна вам что-то рассказать, боюсь, как бы вы не стали меня после этого ненавидеть. – На лице старой негритянки появилось встревоженное выражение.
– Господи, Ханна, что ты такое говоришь! Я же тебя люблю, как же я могу тебя возненавидеть? Это невозможно.
– Я в этом не уверена, детка, – вздохнула Ханна.
Чувствуя, что старая нянька колеблется, Кэтлин взяла ее пухлую руку.
– Ты
– Это насчет мистера Доусона и вашего отца…
– Что, Ханна? Расскажи, – тихо попросила Кэтлин.
Некоторое время Ханна молчала, а потом вдруг заговорила взахлеб, словно боясь не успеть, и по ее щекам потекли слезы.
– Ах, мисс Кэтлин, это я во всем виновата, это я испортила вам жизнь. Мистер Доусон… он вас крепко любил… Помните, он обещал, что придет к мистеру Борегару просить вашей руки? Он и приходил тогда, как обещал. А ваш отец, он стал кричать, что никогда не отдаст вас за него, и прогнал его.
Глядя на няньку со смешанным выражением ужаса и недоверия, Кэтлин слушала рассказ о том, как ее отец безжалостно прогнал Доусона Блейкли, в то время как тот мечтал только о том, чтобы жениться на ней и сделать ее счастливой.
– Я сразу хотела вам рассказать, но если бы хозяин узнал, он меня убил бы. Это я во всем виновата, простите меня, старую, мисс Кэтлин, если можете.
– Ханна, дорогая, ты поступила правильно. Мне очень жаль, что тебе пришлось столько лет жить с этой тяжестью на душе. Но ты напрасно переживаешь, потому что сейчас все это уже не важно. Я на тебя не в обиде, так что не думай об этом. – Кэтлин улыбнулась старой няньке, в глазах которой все еще читалось беспокойство.
– Мисс Кэтлин, я бы и сейчас вам не стала рассказывать, кабы доктор Хантер был жив. Нет, если бы он был с вами, если бы он мог о вас позаботиться, я бы унесла эту тайну с собой в могилу. Хороший он был человек. Но его нет, а мистер Доусон жив и любит вас по-прежнему. Он вам не рассказал, как все было, потому что не хотел причинить вам боль. Он тоже хороший, как доктор Хантер. Может, еще не поздно, золотко? Если бы я знала, что мистер Доусон позаботится о моей девочке и о Скотти, я бы умерла спокойно.
– Молчи, Ханна, побереги силы. И прошу тебя, за нас не беспокойся. Может быть, я схожу к Доусону… я пока не решила.
– Мисс Кэтлин, поговорите с ним! Он страсть как вас любит, он сможет позаботиться о вас и о Скотте.
– Посмотрим. А сейчас спи, Ханна, и пообещай, что не будешь ни о чем волноваться.
– Хорошо, мисс Кэтлин, не буду. Спасибо вам. Мне уже лучше, я, пожалуй, посплю. – Старая негритянка умиротворенно закрыла глаза.
Ханна умерла на закате. На третий день ее похоронили на семейном кладбище позади беседки, рядом с могилами, в которых покоился прах Луи и Абигайль. Сан-Суси был ее единственным домом, Ханна родилась в негритянском бараке в 1790 году, когда обширное поместье принадлежало еще деду Луи, с тех пор она успела вырастить три поколения Борегаров.
Солнце клонилось к горизонту, закатные лучи, проникая в высокие окна, заливали комнату розовым светом. Кэтлин в черном платье сидела в библиотеке одна. После похорон Ханны она отправила Скотта в гости к Джонни Джексону и пришла сюда, чтобы посидеть в одиночестве.
– Но, мама, я хочу остаться с тобой, – попытался возразить Скотт, – я тебе нужен.
– Дорогой, конечно, ты мне нужен, но мне бы хотелось немного побыть одной. Пообедай у Джексонов, со мной все будет в порядке.
– Хорошо, мама, но ровно в девять я вернусь. Пока меня не будет, отдохни хоть немного. – Мальчик поцеловал
Кэтлин взъерошила его густые темные волосы.
– Обещаю, дорогой. А теперь беги.
Сейчас, оставшись одна, Кэтлин уже пожалела, что отослала сына. Ей было одиноко, она чувствовала себя потерянной. Большой старый дом, в котором некогда кипела жизнь, затих и непривычно опустел, о прежних счастливых временах остались лишь воспоминания. Там, где на плодородных полях когда-то трудились сотни рабов, теперь копошились только Уиллард и Минни. Пожилая пара терпеливо возделывала оскудевшую землю, чтобы вырастить хоть что-нибудь. Война наложила свой трагический отпечаток и на внутреннее убранство особняка. Просторные комнаты с высокими потолками, где когда-то шумели балы и собирался весь цвет натчезского общества, где когда-то по полированным мраморным полам порхали нарядные пары, где на званых обедах лились рекой лучшие вина, теперь стояли опустевшие. Часть мебели и хрустальных канделябров пришлось продать, чтобы заплатить огромные и постоянно растущие налоги.
Немногочисленные обитатели поместья Сан-Суси были далеко не единственными, кто переживал трудные времена. Бекки Джексон, которую война сделала вдовой, приходилось еще тяжелее. Чтобы прокормить двоих детей, она стала сдавать комнаты в фамильном особняке и сама готовила для постояльцев еду. Джулия Бейтс и ее любимый Калеб по-прежнему любили друг друга и были вместе, но Калеб, лишившийся на войне обеих рук, стал лишь тенью себя прежнего. Он сделался угрюмым, молчаливым. Джулия с грустью наблюдала перемены, произошедшие с ее мужем, но была не в силах ему помочь. Инфляция довела до грани нищеты даже самых богатых в прошлом плантаторов. Деньги Конфедерации превратились в никчемные бумажки, пригодные разве что на растопку камина.
Во всем штате Миссисипи было трудно найти семью, которая не потеряла бы на войне одного, а то и нескольких своих членов, – таков был трагический итог одной из самых жестоких войн.
Былое великолепие Юга отошло в прошлое, и Кэтлин осознавала это особенно остро. Она потеряла почти всех, кого любила. Родители, Хантер, Дэниел, Ханна – все умерли, никого не осталось. Никого, кроме Доусона.
Думая о том, что рассказала ей Ханна, Кэтлин покачала головой, у нее на глазах выступили слезы. Бедный, хороший Доусон, он ни разу ни словом не обмолвился о том, что сказал тогда Луи Борегар. Он ушел от нее потому, что слишком сильно ее любил. Как мог отец поступить так жестоко? Отец не желал ей зла, наоборот, он ее любил и думал, что делает то, что для нее лучше. «Ах, папа, папа, ты совершил ошибку, – думала она, – но кто из нас их не совершал? Я тоже причиняла людям боль и по-прежнему продолжаю причинять». Она думала о себе и Хантере, о том, как годами заставляла его страдать. Затем ее мысли вернулись к Доусону. Он все еще ее любит.
– Ах, Доусон, Доусон! – произнесла Кэтлин вслух, вставая. Она достала носовой платок, вытерла слезы и решительно сказала: – Хватит слез, их и так уже пролито слишком много.
Кэтлин поднялась в свою комнату, сняла траурное платье и бросила его на кровать. Затем нагрела воды и наполнила ванну. «Пусть теплая вода залечит мои раны», – думала она, погружаясь в ванну. Кэтлин закрыла глаза и несколько минут просто лежала в воде, наслаждаясь ее успокаивающим действием. Закончив мыться, она с улыбкой вылезла из воды, быстро вытерлась, подошла к гардеробу и выбрала самое красивое из своих платьев. С крошечными пуговичками пришлось повозиться – Кэтлин впервые в жизни сама застегивала на себе платье, – но улыбка не сходила с ее губ.