Дарите любовь
Шрифт:
– Ты знаешь, я к нему уже почти привыкла, – тихо сказала Уля и прильнула щекой к плечу.
– И я. Представляешь, его зовут Стёпой.
– Стёпой? – засмеялась Уля. – Ты им не сказал, кем он был у нас?
– Не стал, – улыбнулся Борис. – В конце концов, кто мы такие, чтобы признаваться, как нам жилось три дня с ухваченным взаймы чужим счастьем?
– Не взаймы. Оно само прибилось.
– Верно, само. А ведь могли и увезти с концами, пару раз как минимум.
– Интересно, как так получилось, что именно мы ему попались?
Борис обнял Улю:
– Его
Молодая жена прижалась к мужу и загадала желание про себя.
– Я тоже, – тихо сказал Боря.
– Что?
– Хочу, чтобы этот вечер однажды повторился.
– Это счастье? – прошептала Уля. – Прямо здесь и сейчас?
– Думаю, да. А что нам еще надо?
На небе зажигались первые огоньки – в августе ночи звездные. Этот вечер повторится. Даже если в другом месте, с другими собаками и людьми, но он будет непременно такой же теплый и звездный. А может быть, холодный и снежный. Или пасмурно-дождливый. Но кто-то вдруг снова поймет нечто важное и загадает желание.
Ведь счастье, как известно, любит тех, кто и без подсказок знает, что оно уже здесь. Потому что счастье – это мы сами.
Весенняя ворона в феврале
Дело было лет пятнадцать назад в феврале. Вела я дочь на занятия танцами. Она брыкалась и куролесила. Но я уже почти за шиворот тащила ее навстречу грации и пластике. Не сдавалась. На повороте к ДК моя красотка вкопалась в сугроб, ухватилась руками за низкий железный заборчик. И показывает телом, машет головой. Мол, посмотри!
– Какая… Ох.
Поворачиваю по указанному курсу. Но не вижу ничего особенного. Серый подтаявший сугроб на газоне. Из него торчит высокая покрытая льдом конструкция. Часть клумбы скорее всего. На краю сидит ворона.
– Где? – спрашиваю я. Дочь вздыхает и показывает ладонью на городскую крупную птицу. Пыльный цвет крыльев и груди. Кое-где торчащие перья. Будто она взъерошилась слегка. Внушающий трепет клюв, даже на вид стальной. Крепкие лапы. В бусинках глаз – блеск.
– Смотри же!
Ворона странно покачивалась корпусом. Резким взмахом раскрывала хвост. Схлопывала. То ли хрюкала, то ли всхлипывала. Гортанный негромкий звук, потом щелчок клюва. Снова, как веер в руке красавицы – расправляется и слегка покачивается глянцевый хвост.
– Мама. Она поет! – объяснила мне, непонятливой, дочь. Я проморгалась. Мол, где? Кто?
Ворона что-то пробулькала. Пробормотала. Хрипло и негромко фыркнула. Веер хвоста развернулся во всю ширину, собрался узкой полоской. Ветер перебирал перья на горле и крыльях. Февральский, пронизывающий насквозь, мокрый – казалось, что он гладит ворону по голове, спине. А она под этим движением воздуха – импровизирует. Крылья шевельнулись, вновь плотно собрались. Ворона понимала, что появились слушатели. Но пела не для публики. Для себя любимой и для приближающейся весны.
– Пошли. Мы опаздываем! – строго сказала я и потащила ребенка прочь от птицы к ступеням входа в Дом культуры.
– Мама! Эх, мама, – пробормотала дочь. – Ты не понимаешь. Она такая красивая! Она
Ворона громко и подбадривающе каркнула нам в спины. Выразила полное согласие с этим фактом.
Врач
Дедушка одной из моих подруг был врачом. Прошел войну. Окунулся в нее в сорок первом. Оттрубил всю – от звонка до звонка. В сорок пятом закончил подполковником, командовал большим госпиталем.
В мирной жизни был счастлив. Но из-за принципиального неуступчивого характера большой карьеры не сделал.
Впрочем, к пациентам он относился внимательно. Они звонили в выходные. Являлись домой. Заходили утром, на ночь глядя, в праздники.
Ждали его и в больнице.
Подруга, назовем ее Арина – помнит, как за полночь в кабинете дедушки дома горит лампа. Он пишет и читает, работает. А в шесть утра уже звонит будильник. В полвосьмого старый врач всегда в отделении, на боевом посту.
Был ли он счастлив в личной жизни? Да. Верная соратница – жена, замечательные дети и внуки.
Он, конечно, слишком мало отдыхал. И незадолго до смерти говорил внучке о том, что надо бы съездить в Ялту. Его давно туда звали дети друзей. Приглашали в любой момент, с кем он только захочет. В этой южной семье дедушка кого-то спас.
Он был уникальным диагностом.
Подруга с гордостью показывала мне фотографии. Вот она сидит у дедушки на коленях. Вот она рядом с ним в парке. Он уделял малышке не так много времени. Всегда был занят, нарасхват. Но их игры в шахматы, их походы на выставки, их беседы о книгах она хранит в памяти, как драгоценность.
Дедушка был классическим врачом старой школы. Читал литературу по-английски и по-немецки. Мог ввернуть в речь латинскую поговорку. Процитировать Гете в оригинале.
Любил хорошую шутку. Сам не пел, но слушал с удовольствием. И народную музыку, те же застольные песни и классику. Когда получалось – при поездках в Ленинград или Москву, обязательно выбирался в оперу.
Бабушка держала дом. Дедушка был его знаменем.
Бабушка отвечала за скатерти, семейные обеды, чистоту и красоту, за уют и тепло. Дедушке показывали дневники. Его сдвинутых бровей боялись как огня. При этом он ни разу не замахнулся на детей или внуков, уж не говоря про шлепнул… Он вообще не повышал голос в семье. А на работе или собраниях, если его кому-то удавалось довести – да, случалось. Потом дедушка об этом очень жалел.
В шестьдесят пять, после сильного конфликта с молодым главным врачом, старик ушел на пенсию, в поликлинику.
В шестьдесят девять пошел на очередной вызов. На лестничной площадке почувствовал себя плохо, не успел подняться к заболевшему ребенку. Сел на ступеньки, закрыл глаза.
На лице не было гримасы боли. Легкая улыбка твердо сжатых губ. Правая рука в кармане пальто сжимала блокнот с рабочими пометками. Куда зайти, что написать. Старик уже не полностью полагался на память.
Внучка показывала мне эту книжицу в темно-коричневом кожаном переплете. Небольшую, исписанную убористым почерком. Много сокращений и примечаний.