Дар страны Мидос

Удалов Алексей

Мы же, напротив, помогали Советскому Союзу.

Он был на тот момент единственной силой в мире, способной противостоять фашизму. Скрепя сердце, мы не мешали Сталину насаждать диктатуру. В результате случился ужасный перекос в общественном развитии. Как государство это был страшный уродец, взрастая, пожиравший миллионы жизней. Особенно досталось сельским жителям — за их счет строились города и крепла советская империя. О репрессированных я вообще не говорю… Это наш грех тоже. Но мы знали, что к ожидаемому броску Гитлера на цивилизацию, сталинский уродец, как невиданный доселе акселерат, успеет превратиться

в мощного тигра, который поборется с фашистским львом. Мы поддерживали жестокого строителя Сталина, иначе СССР был бы всего лишь рыхлой территорией, которую механизированная армия Гитлера перепахала бы, несмотря на присущее вашему народу отчаянное стихийное сопротивление. От чудовищной мощи неудержимой экспансии убийства могла спасти лишь такая же тотальная, скалодробильная реакция жестко организованной системы.

Не будь такой необходимости, требующей сжать страну в кулак — во имя всего человечества — мы бы остановили тоталитарный накат в СССР. Но твоим соотечественникам выпала участь собственными жизнями, героизмом и лишениями спасать всех остальных.

И когда ноэлиты констатировали факт, что Гитлер себя исчерпал, война заканчивается, проект провален — они, видимо, и остановились на кандидатуре еще сравнительно молодого и замазанного с ног до головы кровью Мюллера. В той суматохе весны 1945 года мы не уследили за ним — ноэлиты грамотно увели. Мы потом искали его, но безрезультатно, решили, что его труп сгорел где-то в Берлине в последние дни войны. Оказалось, видишь, — скрылся на закрытом для нас острове. У каждой разведки, к сожалению, бывают провалы…

— А почему именно Мюллер? Он сказал мне, что ему не совсем нравится то, что он делает.

— Я обязательно поручу перерыть архивы интелло-систем, возможно, найдется где-то процесс его вербовки — операторы и тогда, и позже могли не наткнутся на эту точку… Но, вряд ли он повторяет Гитлера. Не та мотивация. Учитывая личность Мюллера, и исходя из того, что он тебе сказал о своем отношении к проекту, уже сейчас могу предположить: его поймали как раз на обратном мотиве. Если Гитлера они привлекли идеей уничтожать и подавлять, то Мюллера — спасти человечество.

— Не понял…

— Думаю, Мюллер по сей час верит, что он спасает человечество. А ваш Брэд, который рвется в новые господа, совсем не знает истинных планов своего шефа.

— Выходит, превратить людей в дебилов — это значит спасти их?

— Нет, конечно, это значит погубить их. Но Мюллер не знает целей ноэлитов. Они филигранно доказали ему, что белое — это черное, а черное — это белое.

— Как…

— Мир, знаешь ли, не так просто устроен, как кажется.

— Это я уже понял.

— Ну вот и хорошо. Я думаю, урок истории мы на сегодня закончим, — Фет улыбнулся.

— Но скажите — почему ноэлиты так хотят уничтожить нас?

— Скажем так: они считают, что вы очень виноваты перед ними в одном вопросе. И, уничтожив вас, они коренным образом изменят свою жизнь к лучшему. Все, Макар, больше об этом не спрашивай. Вам это знать не надо — будет медвежья услуга.

7

У Ланы по графику стояла вечерняя смена на ее «наблюдательном посту». Она обмолвилась об этом вскользь, добавив, что пока ее освободили от работы.

— У меня теперь более важная

миссия — сопровождать нашего дорогого гостя, — шутливо сказала она.

Макар рассудил по-другому.

— Лана, а, может, совместим полезное с интересным? Возьми меня на свою работу. Посмотреть бы отсюда туда…

Девушка помедлила, пожала плечами.

— Ну давай. Никто, наверное, возражать не будет.

Они шли по гигантской улице, чистой и пустой, по огромным плитам мимо грандиозных зданий. Вернее, как вошли в тень одного из зданий, так еще из нее и не вышли. Это Макар попросил прогуляться пешком — прочувствовать как следует масштабы этого города. Они шли одни. Мидяне в центре города пешком не ходят. Пешком ходят там, где живут, а здесь — деловой район — люди порхают, как бабочки.

— У нас в запасе еще три часа, — объявила девушка. — Что будем делать? Может показать тебе наше кино?

— Давай.

— Тогда полетели к тебе. Сейчас вызову левиус.

Кино — кином, пришло в голову Макару, когда они вознеслись над стаями горожан, но есть вещи поинтереснее.

— Лана, — спросил он, входя в пирамиду, — а трудно летать на ваших поясах?

Девушка живо посмотрела на него.

— Ладно, кино потом посмотрим.

Получить из панели новый пояс оказалось делом одного хрона.

— Все, что от тебя требуется, — учила дарийка, — водить пальцами по сенсорным датчикам на поясе. Левой рукой — полет в вертикальной плоскости, правой — в горизонтальной. Скорость зависит от того, как далеко ты заведешь палец к краю датчика. Сначала нужно включить антигравитацию, нажав вот на эту кнопку… Взлетев, ты не сможешь упасть. Выключить пояс можно, только снова приземлившись, если специально не сломать его. Столкнуться с чем-то ты тоже не сможешь — есть локационная защита. Так что — дерзай!

Она обхватила поясом его талию, и кожаный ремешок плотно защелкнулся на животе.

Они стояли на газоне возле пирамиды. Лана выжидательно смотрела. Макар, глядя на блестящие на солнце пряжки и кнопки пояса, собирался с духом, как перед прыжком в воду с вышки.

— Ну давай, смелей, включай пояс!

Выдохнув, Макар включил…

Абсолютно ничего не произошло. То есть, как стоял, так и стоял. Только тело стало не свое. Как будто он не сам стоит, а кто-то держит его. И руку поднял — резко так получилось, как если б хотел поднять тяжелую гантель, а ее вдруг в руке не оказалось.

Восхищенный, он уставился на Лану.

Она весело наблюдала за его летными поползновениями.

— Тебе надо научиться контролировать движения. В невесомости надо делать все более плавно. Двигай потихоньку левым указательным пальцем вверх по датчику.

Плавно у Макара не получилось. Он неожиданно резко оказался высоко над пирамидой. И все продолжал угрожающе лететь вверх, в пустое небо. Все тело пробила смесь ужаса и экстаза. Животный страх леденил сердце оттого, что это было наяву — под ногами ничего нет, далеко внизу твердая земля — падать на нее хрустяще больно… Об этом говорил разум. С другой стороны, он не чувствовал того, что должно падать. Нечему было падать. Ветер был тяжелее его. Это ощущение невесомости он переживал в детстве во сне — когда, шагнув с высоты, не летел вниз, а долго плыл над землей, иногда поднимаясь еще выше и зная — никогда он не разобьется.