Дар Сатаны
Шрифт:
Федор Андреевич опять вспыхнул и мысленно обругал Тигрова.
В этот день для него, как нарочно, открылось назидательное зрелище. По-видимому, все сидели покойно, углубленные в свои бумаги, или мирно беседующие, но стоило им вскинуть глаза на Федора Андреевича, и тот читал их тревожные, мелочные мысли: кого куда переместит новый директор, кого отличит, кого затрет, кого приведет с собою.
Ему становилось противно, словно он сидел в лакейской, и он собрался уже выйти в коридор, когда его позвал к себе в кабинет Чемоданов. Он, не сгибая локтя,
— Я разочарую вас, Федор Андреевич. На вакантное место его превосходительство изволил лично назначить Жохова, и я не мог даже замолвить слона.
«Не стану же я из-за этого франта себе карьеры портить. У того протекции, а этот»…. услышал Федор Андреевич его мысли и торопливо встал.
— Я не так огорчен, Василий Семенович, этим. Я, слава Богу, один, и на мой век хватит и теперешнего! — сказал он.
«Врет, но молодец!» подумал Чемоданов: «напрасно я в угоду Гавриловскому выругал его. Постараюсь загладить. С выдержкой человек!»
— И прекрасно! — проскрипел он, стараясь сделать веселое лицо: — я о вас позабочусь. Еще поработаем вместе!
Федор Андреевич вышел от него с скверным чувством сознания человеческой подлости. Чемоданов ему казался всегда благородным человеком, и он не думал, что в душе, он настолько лакей; Жохов был ему товарищем, и он не ожидал, чтобы тот даже не предупредил его, что перешел ему дорогу. Когда же он проходил через комнату, в мыслях всех своих сослуживцев он прочел какое-то необъяснимое злорадство.
— А, брат Федюха! — приветствовал его Хрюмин, вертя головою: — что, отшили? хи-хи-хи!
— Мне-то на это плюнуть, — ответил искренне Федор Андреевич: — но для чего передо мной Жохов ломался? поздравлял тогда?
— Хи-хи-хи, — завертел головою Хрюмин; — просто скотина он!
Федор Андреевич взглянул на него и вдруг услышал его мысли: «авось теперь иначе про него подумает да выругает его. А я Жохову скажу. Он в гору идет!»
Федор Андреевич даже вздрогнул. О, мерзость! — хотел он воскликнуть, но Хрюмин в это время, вертя головою, говорил и хихикал:
— Он, каналья, про тебя здесь такие слухи распускает, беда! Что и пьяница ты, и игрок…
— Все вы на одну колодку, — вспыхнув, произнес Федор Андреевич и почти бегом направился к лестнице, не досидев до урочного часа.
Он ехал, закутавшись в шинель, стараясь ни с кем не встречаться взглядами, и душа его кипела от пережитых впечатлений.
Сколько мелочности, грязи и подлости представляют души тех, кого он любил и кому он верил. Полоумный Штрицель со своей манией пролезть в писатели оказывается лучшим из всех. Даже дурак Тигров, которого он всегда отстаивал, считает его дураком. И, правда, дурак! Дурак за эту смешную веру в людей и их добродетели! а впрочем… — и мысли его перенеслись в маленький домик на Петербургской стороне, куда теперь он ехал, чтобы отдохнуть.
Вот и Кривая улица, вот и решетка, отгораживающая палисадник. Федор Андреевич быстро вышел из саней,
За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнул ключ, стукнул крючок, загремела цепь, и Федор Андреевич увидел самого Чумазова [1] , запахивающегося в халат.
— Степан Африканович, зачем это вы без… — начал Федор Андреевич и смолк на полуслове.
«Ишь, словно ворон на падаль! не пришибись, парень!» раздалось в его ушах, едва он взглянул в маленькие глазки Чумазова.
1
Здесь и далее фамилия знакомых героя необъяснимо меняется с «Чуксановых» на «Чумазовых» (Прим. изд.).
— Ничего, ничего, пожалуйте! — тихо говорил тем временем Чумазов, стараясь казаться радушным.
— Нина, Федор Андреевич! — крикнул он и, запахнувшись в халат, пошел из передней, сказав:
— Дверь-то хорошенько заприте!
Федор Андреевич несколько мгновений стоял в нерешимости, думая: не уйти ли, раз он узнал мысли хозяина, но потом, усмехнувшись, встряхнул плечами и быстро разделся.
Не к нему, ведь, идет он! и та же Нина отлично знает, что ему нет дела до их капиталов.
Он вошел в гостиную в одно время с Ниною, и они дружески встретились на середине комнаты.
«Чем-то недоволен. Опять какая-нибудь сентиментальная чушь», услышал он, взглянув в ее глаза, а следом раздался ее голос:
— Ну, здравствуйте! Что это вы сегодня каким букою? Огорчены чем-нибудь?
Он улыбнулся. Что же, в ее мыслях было участие к нему, хотя в несколько странной форме, — и он ответил:
— Ничего, кроме того, что я упустил повышение по службе и потерял двух приятелей!
— Умерли?
— Нет, я в них разочаровался.
«Так я и думала! прав Толя: совершенная размазня!»
Федор Андреевич покраснел.
— Ну, это еще небольшая потеря, — весело сказала Нина: — вы знаете: Господи, избави меня от друзей!., а вот повышение… Скажите, что это было за повышение?
Федору Андреевичу больно было слушать ее слова. В ее розовых губках они казались ему циничны. Раньше они казались ему забавны, и он всегда думал, что она говорит такие слова нарочно, чтобы вызвать его на горячий спор.
Он коротко рассказал ей и про обещание Чемоданова, и про перемену директора, и про поведение Жохова, — и все время пристально глядел ей в глаза, читая ее мысли, от которых ему становилось все больней и больней.
«Дурак, прямо дурак», слышался ему ее насмешливый голос: «ну, что я с ним буду делать? Мама говорит: „переделаешь!“ да он всегда таким останется. Рохля какой-то. Ему бы только стишки писать, да восторгаться. У-у! вот размазня-то!»
— Ну, что же, — сказала она ласково, когда он смолк. — Чемоданов все-таки отличил вас. Времени впереди много!