Дар Императора
Шрифт:
Весь оставшийся путь мы хранили молчание. Когда оказались у могилы Сотиса, Энцелад отступил в сторону, освободив мне место.
Первой моей мыслью, когда я увидел статую, было то, что вместо Сотиса передо мной стоял облеченный в серо-черный камень Малхадиил. Исчезли шрамы, которые сделали его лицо похожим на лоскутное одеяло. Здесь он был в своем первозданном облике, зеркальное отражение Малхадиила. За исключением этого несоответствия статуя казалась настолько живой, что я едва не заговорил с ней. Выражение полуприкрытых глаз так прекрасно подходило его терпеливому вниманию. Он не улыбался и не хмурился, а просто взирал
У его ног на черной плите было выведено золотом:
Сотис из Кастиана
Рыцарь Восьмого братства
Доблестный воин. Почитаемый братьями при жизни.
Не забытый за урок, преподанный его смертью.
— Твои сервиторы и сервы быстро работают, — сказал я.
— Так и есть. Б о льшая их часть обладает психическим даром в самом его базовом и зачаточном смысле. Они возлагают руки на павших, воспринимая их жизни по отголоскам, а затем по ним высекают. Я видел, как они менее чем за час создали статую из цельного блока гранита.
Он замолчал.
— Статуя так на него похожа, — наконец добавил Энцелад. — Я всегда буду гордиться тобой, Гиперион, ведь ты самый сильный из всех рыцарей, которых мне пришлось обучать. Но Сотис всегда был самым благородным. Все, что он делал, — каждый его подвиг, каждое слово, — наполняло меня гордостью. Он обладал сердцем более отзывчивым, чем у Малхадиила, и преданностью большей, нежели у тебя. Со временем в фехтовании он смог бы сравниться с Думенидоном.
Что я мог на это ответить? Другого ответа, кроме кивка, попросту не было, ведь он говорил чистую правду.
— Он погиб за меня, мастер. Я никогда этого не забуду.
— Ты не виноват, — ответил Энцелад. — Я знаю это. Никто не винит тебя, за исключением, возможно, Малхадиила. Ты должен навеки запомнить его жертву. Сотис считал твою жизнь ценнее своей. Пусть это окажется правдой.
Старый рыцарь отвернулся. Я не стал думать о нем хуже за его беззвучные слезы.
Моя перчатка легла на нагрудник Сотиса, словно я мог ощутить биение сердца под холодным гранитом.
+ Спасибо, + отправил я в камень, в плиту с золотым текстом, в тело, покоящееся внизу.
— Я чувствую твою вину, Гиперион, — раздался голос мастера позади меня.
Я опять вспомнил то мгновение: Сотис, пронзенный демоническими когтями, кровавая буря, которая вырвалась из его тела россыпью красных диамантов.
Наконец я убрал руку с груди брата.
— Я и не думал ее скрывать, мастер.
Прежде чем мы покинули Поля Мертвых, я отдал дань уважения Могиле Восьмерых. Первые восемь гроссмейстеров братств, увековеченные в кровавом нефрите, стерегли вход в катакомбы. Семеро из них стояли на серебряных плитах с их именами и названиями братств, которыми те командовали. По центру на плите из золота располагалась статуя первого верховного гроссмейстера — самого лорда Януса — чье скрытое шлемом лицо взирало на звезды, которые ему суждено было спасти. Время не пожалело нефритовые статуи, но цепкие пальцы эрозии пока не сумели стереть всех деталей. Возможно, еще через тысячу лет рыцарям моего ордена придется отдавать дань уважения уже безликим фигурам во мраке.
Но, возможно, Василла была права, и это тысячелетие станет для нас последним. При одной только мысли по моей коже побежал холодок.
Статуя
Хирон
Гроссмейстер Восьмого братства
«Ты уже восхваляешь меня за триумфы,
Когда я прошу помнить мою измену.
Победа — это не более чем выживание.
Она обладает лишь той честью и достоинством,
которые мы сами ей приписываем.
Если хочешь мудрости, познай,
почему братья предают братьев».
Эти слова всегда оставались для меня загадкой, хотя неизменно очаровывали меня. Может, истина, заключенная в этой эпитафии, хранилась в архивах внутреннего санктума, скрытая ото всех, кроме наших командиров? Кто знает. О лорде-основателе братства ходило больше легенд, чем звезд в ночном небе. Чемпионы, которых он сразил, войны, в которых победил, демоны, которых изгнал — кто знает, как это все было искажено за минувшие века? Даже в наши подробные, как мы думали, записи, могли вкрадываться ошибки, многие документы были изъяты лордами-рыцарями и повелителями из Инквизиции.
Я поднялся с колен и взглянул на Энцелада.
— Кто будет исполнять обязанности сепулькара в твое отсутствие?
— С сервиторами ничего не случится. Сервы присмотрят за ними.
— А Перевозчик?
Он ничего не ответил. Даже его мысли скрылись, став более холодными и напряженными. Некоторые секреты лучше не выпытывать, даже у близких собратьев.
— Забудь, о чем я спрашивал, — сказал я.
+ Гиперион. +
+ Иду, юстикар. +
— Энцелад, меня призвали.
Старый рыцарь кивнул.
— Иди, мой мальчик. Скажи Галео, что мой клинок послужит ему, как бы мало он не стоил. Мне нужно приготовиться, прежде чем мы отправимся на Армагеддон.
Зал Чемпионов легко вмещал тысячу воинов и еще оставалось бы место для целого легиона слуг.
Этой ночью в нем собралась едва ли сотня рыцарей. Но даже подобное событие имело исключительное значение. Как и все ордены Адептус Астартес, мы редко участвовали в полном составе в крупных крестовых походах. Горстка отделений считалась силой, способной очистить целый мир, те же, кто находился сейчас в зале, могли покорить целый субсектор.
Каждое прибывшее отделение носило гербы собственных братств, к наплечникам юстикаров крепились щитки с описанием деяний и истории их отделений. Я своими глазами увидел рыцарей, о подвигах которых доселе читал только в архивах, наряду с множеством щитков и отделений, о которых раньше и слыхом не слыхивал.
Кому из них приходилось видеть инсигнию Седьмого Клинка Кастиана на наплечнике Галео и испытывать дрожь от присутствия такого прославленного отделения? Я не имел ни малейшего понятия. Тем не менее нашему юстикару многие приветственно кивали и отдавали честь. За более чем два века о Галео собралось немало историй. Я гордился тем, что стоял рядом с ним, и еще больше гордился тем, что за плечо у меня было закинуто оружие с черепом юстикара Кастиана.