Дар целителя

Гончарова Галина Дмитриевна

– Ей просто закрыли ладонью рот и нос, и держали так, пока она не задохнулась. Сволочи... Вот и кровоизлияния в глазах... она сопротивлялась, сколько смогла.

– Ты уверена, дитя света?

Я молча кивнула, забыв о том, что разговариваю с храмовником, то есть, априори, с врагом. Слишком уж неприятно было. Вот за что убили бедную женщину? За хибару? За паршивый домишко, не тем будь помянут?

Сволочи!

– Стража уже знает?

– Знает, - господин Самир, последовавший за мной, мрачно смотрел с порога.
– Госпожа

Ветана, вы уверены?

– Более чем.

– Тогда я приглашу ребят, да и заберем тело для осмотра.

Я вздохнула. Жалко было эту бабушку до слез. Господин Самир распоряжался, а мне на плечо легла теплая ладонь.

– Не плачь. Сейчас она там, где нет горестей. Говорят же, что те, кто принял мученическую смерть, отправляются сразу в Свет.

– Оставшимся от этого не легче, - отрезала я.

Храмовник покачал головой.

– Знаю. И от этого не станет меньше болеть. Уж точно не у тебя. Подумай о другом. Если бы ты не узнала, что ее убили, она бы осталась неотомщенной на земле.

– Вы призываете к мести?

– К справедливости. Кто я такой, чтобы мстить?

– Человек. Как и я, и она, и сотни тысяч других людей на земле. И если мы не спросим злодея, как он посмел, то кто же?

– Высший суд.

– Пусть он накажет злодея после смерти. А здесь и сейчас - мерзавец ответит людям по всей строгости закона. И тогда убитые смогут успокоиться, а их родные - оплакать их без ненависти к убийце.

– В вашем сердце много горечи, госпожа, - храмовник смотрел... спокойно. Без интереса, равнодушия, презрения, осуждения - как иконы смотрят на людей. Наши страсти, сколько их есть, не пошатнут их душевного равновесия. Вот и его внутреннее равновесие не могли пошатнуть ни смерть старухи, ни моя, ни даже его смерть.

Я не ответила.

Зачем что-то доказывать человеку, который тебя не услышит? Лучше заняться своими делами.

***

Подслушивать нехорошо? Знаю, еще как знаю.

Зато - очень полезно. И я не нарочно, я просто мимо шла, к Харни. Увезли тело госпожи Ильви, ушел господин Самир, я хотела уточнить по поводу нового храмовника, вот и побеспокоила начальство. Кто ж знал, что у него сейчас Бертен?

Разговаривали они так громко, что я услышала даже сквозь массивную дверь. Хотела, как воспитанная дама, кашлянуть, или поскрестись в дверь, но слишком интересен был предмет беседы.

– ...Ильви? А ты не услышал?

– Я за ней приглядывать не обязан!

– Обязан! Работаешь ты здесь, значит, обязан!

– Лечить я ее - лечил, а стоять над кроватью не нанимался! Пришли к ней родные, так и что ж?

– Эти родные не далее, как вчера, бабку чуть не до смерти довели! Вета рассказала! Вся лечебница знала, а ты нет? Приглядеть тебе лень было? Уши ... забило?

Бертен ответил такими выражениями, что даже меня покоробило. Харни же и ухом не повел.

– Ты мне скажи, как получилось, что ты их пропустил? Не

идиот ведь, прости Светлый!

Молчание.

А и правда - как? Дежурство было Бертена, почему такое стало возможным?

Не понимаю. Нет, не понимаю...

– Ну... это...

– Тарку, что ли, понужал?

Я замерла у двери.

Бертен - и эта шлюха? В груди словно кусочек льда застрял. Ну ответь же что-нибудь! Ответь! Скажи, что это не так, что Харни ошибся!

Но Бертен молчал, и в груди болело все сильнее.

– А мне казалось, что у вас с Ветой все серьезно?

Мне тоже так казалось. Показалось?

– У нас - серьезно, - возразил Бертен.
– А это... так. Мы же пока еще не женаты!

– А когда женишься, думаешь, Вете понравится работать с девкой собственного мужа? Уж сколько говорено, не блуди, где работаешь...

– Кто б мне говорил, - хорохорился Бертен.

– Что позволено кракену, не позволено мойве, - парировал Харни.
– У меня жена здесь не работает. А ты - дурак.

Бертен что-то бубнил на тему: 'она сама, что ж отказываться было?', но я уже отошла от двери. Все и так было ясно.

Тамира предложила, Бертен не отказался, они кувыркались на диване, а в это время убивали Аликсу Ильви. С Тамирой у Бертена все не серьезно, рассчитывает он на меня, но пока я его не пустила в свою постель...

В груди словно нерв защемило, и я растирала область чуть пониже воротника судорожными движениями.

Больно и противно.

Что ж, надо избавляться от этого ощущения. Например, поработать.

***

Я разбирала травы, привычно прикидывая, что и куда годится... Харни, хоть его озолоти, не будет закупаться у хороших травников, потому что там дороже. Вместо этого он нагребет погрызенных мышами веников, и будет считать свой долг исполненным...

Вот куда этот зверобой? Он же обтрепанный, словно им окна обметали.

Заваривать? В мазь я его уже не положу, а заваривать может и сгодиться. А земляничные листья перебирать надо, они пополам с корнями, их что - просто драли? Вот паразиты! Небось, и растили-то у себя на грядке, крупноваты они для лесной, и пахнут не так...

Ладно, положим побольше...

Мысли текли ровно, лучше думать о травах, чем о том, что нельзя изменить. Упорно думать о травах, серьезно, поворачивать каждую мысль то так, то этак, чтобы другим в голове места не нашлось.

– Вета, ты занята?

Бертен смотрел на меня странным взглядом.

– Нет, проходи, - откликнулась я, размышляя, что делать с ландышем. Ведь половина цветков попадала... Интересно, это его хранили через пень-колоду, или собирали, когда он отцветает? Если второе, это плохо, это, считай, сорняк. Он же дико ядовит...

Чуть больше, чуть меньше, да и даем мы его сердечникам... придется мне все же полаяться с Растумом, пусть купит у проверенного человека хотя бы самые опасные травы.