Дар Божий
Шрифт:
Лещина около березняка большей частью оказывалась пустой. За хорошей надо было идти на другую часть ботсада, к хоздвору. Зато среди березок водились сыроежки. Миша снаряжался кульком и перочинным ножом, рукоять коего украшали коричневые пластмассовые половинки, в них отлита была прыгающая белка.
Осенью Миша собирал в ботсаду, на склонах за участком хвойных, над котловиной с Выдубицким монастырем, кизил да боярышник. Свой кизил в усадьбе Гнутовых не приживался, был мелок и кисел до судороги. Миша продавал его в свернутых из газеты кулечках, на Пятачке, подносил к тамошнему стихийному базарчику.
Дальние и дерзкие налёты на дары природы, например
Смеркалось, в саду забито скрежетал сверчок.
Картежные сражения разворачивались на деревянном, обитом клеенкой столе под домом, почти напротив кухонного окна, при деревянных же лавочках, сохранявших вековые следы отшелушившейся белой краски, под желтым светом закрепленной на стене лампочки в литровой банке. Распухшие, засаленные и мягкие по краям карты щелкали по столу.
— Восемь, — ложил карту Миша.
— Когда надо, тогда спросим, — говорила Людмила, хотя не ее была очередь ходить.
— А что козырь? — глядел по сторонам Николай Власович.
— Бубна, вот же, — Татьяна показывала на лежащую под колодой, поперек, даму. Сама она нисколько не походила на эту даму, а была стрижена соседкой Галей той особой круглой — домашней — прической под копну, которой матери награждают своих полных дочерей.
Бубновая дама с овечьим лицом щурила припухшие глаза и подносила к носу непонятный цветок, с плеча ее свисала маскарадная маска. Это была та колода атласных карт петербуржского художника Адольфа Шарлеманя, где трефовый валет похож на д'Артаньяна, пиковая дама выглядит испанской донной, король бубен — восточный шах в чалме, трефовый — европейский монарх, а пиковый — вылитый король Артур, только постаревший. Миша никак не мог решить, какая из дам красивее — трефа или чирва. Первая сдержанная, холодная, а последняя та, кажется, родная сестра бубновой — такие же глаза, но сонные.
— Беру, — дядя Коля присовокуплял карту к своим.
— Как, нечем бить?
— На погоны собираю.
— Ну тогда вот еще.
— И эту возьму.
Потом снова забывает:
— Так что у нас козырь?
— Крести.
— Сиди дурак на месте…
Темнеет, толстые ночные бабочки тихо и гулко бьются в банку с лампой. Игру расстраивают комары. Коваленки отправляются к себе ужинать, кушает и Миша с матерью, обычно на кухне, где тихо гудит синим пламенем газовая колонка. Стол в большой комнате накрывается редко. На стенах покойно висят фотографические портреты в рамках — родители отца Миши, Василия Дмитриевича, старший брат его — Виктор Дмитриевич, его супруга Алина Тимофеевна. Василий, на снимке черная ленточка наискось, намекая на Берцовецкое кладбище. А старики лежали ближе, на Зверинецком, что отсюда на другом холму, через овраг.
Дом Гнутовых развивался подобно раковине, с годами по спирали. До Великой Отечественной войны Дмитрий Гнутов выстроил здание о двух просторных комнатах с пристроенной сбоку кухней. Позже старший сын надумал жениться, для него приделали новую комнату, таким образом окна главной, «залы», одной стороной смотрели теперь в коридор между нею и новой комнатой. Возмужал Василий — и снова прибавили комнату. Около кухни образовался перекресток: в залу, кухню, к Василию да выдвижная лесенка
Сейчас Миша стоит на крыльце, еще не прикрыв за собой дверь, и позади этот коридор, просторный, но темный. А зачем свет включать? И так всё знакомо. Обувь вдоль стен, платяной шкаф тоже, не мешает. На шкафу старый глобус, поставленный на веки вечные Виктором Дмитриевичем и доселе нетронутый, только пыльный очень.
Стук об асфальт. Это с яблони упал зрелый плод. Миша давно должен был заняться сбором яблок. Мать сушила их на зиму, складывала в мешочки. Как назло, яблоки у Гнутовых были годны разве для этого, да свежими в компот — кислые, мелкие. Дед, посадивший сад, всю жизнь оправдывался:
— Я только такие и люблю!
А у соседей разные водились. Дальше по улице жили Коваленки, а до — Караваевы, чуть ли не потомки того знаменитого врача Караваева, что владел в девятнадцатом веке дачей на околице нынешнего ботсада, ближе к железной дороге. Но у Коваленко как яблоко с горы покатится, так дядя Коля наперегонки бежит, с вытянутой рукой, чтобы схватить. Об штанину вытрет да в карман положит. Или перед этим воззрится:
— О, будет чем перекусить.
Не раз Миша пробовал палкой подкатить из-под ихнего забора сладких яблочек. Коваленки приметили. Николай Власович приспособил поперек склона, на колышках, доски. И пришел ко Гнутовым хвастаться:
— Заграждения эти сделал. Теперь всё равно что я бы внизу лежал, а яблоки мне сами в рот катились.
— Пытливая инженерная мысль приносит плоды, — смеялась Татьяна.
— А вы если яблочки нужны, обращайтесь, свои же люди, как родные, — уже в калитке говорил дядя Коля.
— Да у нас есть.
— А, я же забыл, вы кислые любите. Зато наши — сахар-мёд, нигде таких не купишь. Покойнику отцу саженцы передал ученик Мичурина, был такой ученик, не помню фамилию. Эти саженцы, сказал, выведены были для Сибири, у них же с яблоками туго, экзотика, там они в природе не растут.
— Зимой вымерзают.
— Да. Так вы это, Мише-то скажите, чтобы — зачем стараться палкой-то достать, — Николай Власович засмеялся, — Вот же, налицо дядя Коля! Скажи мол, угости дядя Коля яблочком, что, разве не дам? Да всегда пожалуйста!
Тут только у Татьяны на щеках появились бледные, но темно-красные пятна. Она закивала:
— Передам ему, передам, спасибо!
Собственные яблоки Миша снимает особым шестом с пластмассовой чашей с лепестками. Вот он сошел с крыльца, направился к сараю у подножия горы. Сарай — такая же хата из дранки, как дом Гнутовых, только грузнее. Чердак полностью деревянный, также есть подвал. К стене с маленьким окошком прислонены орудия труда, в дождливую пору накрываемые клеенкой.
Шест достигал верхом до половины оконца чердака. Миша взял, вернулся ко крыльцу. Напротив входа росла старая яблоня. Лениво Миша начал приставлять шест чашей к яблоку и крутить древко. Чтобы углядеть плод, Мише надо откинуть на кончик носа темные очки. Следующим жестом водворяет их на место, и по запомненному снимает яблоко. Вниз летят обрывки листьев.
Скоро он устал поднимать руки, а гладкое, за десятилетия потемневшее от ладоней древко грозило натереть мозоли. Миша оставил шест у крыльца и отправился на самый верх, где вдоль террасы чуть пониже ботсадовского забора скорчилось несколько горбатых слив. Собрать на полдник, или мама сварит компот.