Дансинг в ставке Гитлера
Шрифт:
— Я ничему не удивляюсь, — ответила она.
Мы остановились перед ее домиком.
Открыла она дверь и вошла туда.
— Пошла умываться, да так и вернулась неумытая! — крикнула она из домика голосом, приглушенным фанерой. — Это вы виноваты!
Я не знал, что сказать. А она:
— Закурите?
— С удовольствием, — сказал я.
Я не курил, но девушка спрашивает, значит, хочет, чтобы я закурил. Она выбежала из домика в темном тренировочном костюме, волосы, раньше подобранные кверху, были распущены, в далеких отблесках костра, который на краю поля развели яхтсмены, она выглядела куда красивее,
— Жаль, — сказала она грустно, — что у нас всего одна сигарета. Придется курить вместе…
— Как трубку мира, — сказал я, так как ничего лучшего мне в голову не пришло, и тут же подумал, что все-таки я ужасно серый.
Она тем временем щелкала зажигалкой.
— Хорошая штучка, — сказала она, — два режима: при одном короткое пламя, при другом высокое. Вот!
Наконец-то огонь зажегся.
— Видите, надо только покрутить вот это колесико.
Я нагнулся, а она медленно двигала колесико, и действительно, пламя то вырастало, то опадало. Я все разглядывал — меня такие штуки интересуют, и она раз десять повторила фокус, но вот я взглянул на нее поверх пламени и увидел такой пристальный взгляд, устремленный на мое лицо, что сразу понял: вся эта игра для того, чтобы меня лучше разглядеть.
Я отстранился. А она:
— Курите первый, — и подала мне сигарету.
Она все время из меня дурака строила, потому что сигарета была с фильтром, а я по глупости ее не тем концом в рот сунул и, когда она дала мне прикурить, стал тянуть изо всей силы, а она держала зажигалку, смотрела на все это, и даже рука у нее не дрогнула; наконец фильтр загорелся, и тут я как затянусь! — даже кашель на меня напал, но я хоть бы что, говорю:
— Крепкие вы сигареты курите.
Тут она выхватила у меня сигарету, оторвала фильтр и велела мне еще раз прикурить, но я так и прокашлял все время, вернее, пока сигарета до половины не сгорела, а уж другую половину она выкурила сама.
Ей захотелось пройтись, и мы пошли к моему домику; там я тоже надел спортивный костюм, мы вернулись на берег, и она велела играть, но мне что-то не игралось, робость одолела. Она вытащила из кармана целую пачку сигарет, и мы опять курили, а я и внимания не обратил, что курева у нее было хоть завались и что с первой сигаретой она меня разыграла. Только потом, уже дня через два, она сказала:
— Я хотела проверить, опытный ли ты — ведь если девушка хочет курить на пару с парнем, значит, она хочет с ним целоваться. Но ты оказался темный-претемный, и это мне даже понравилось.
А на берегу я спросил:
— Почему вы сказали, что я странный?
Она рассмеялась.
— Потому что странный.
— Это потому, что я такой тощий? Что не на моторе езжу? Или что?
— Нет… Какой-то такой… несовременный.
— Это значит — не модерный?
— Нет. Не то. Хотя…
Она задумалась. Комары влетали в дым. Сонно плескалась рыба. По небу пробегали серо-голубые сполохи, словно откуда-то, из-за три-девяти земель надвигалась гроза.
Мы сели на бревно и долго сидели, я, наверно, пять сигарет выкурил, но зря их извел, стараясь не затягиваться, все равно меня мутило и голова кругом шла. Наконец она даже рассердилась:
— Может, вы хоть расскажете, как ехали сюда или какую профессию собираетесь выбрать?
Она снова закурила и несколько раз жадно затянулась.
Я
— Это не тема для разговора.
Я уж и не знал, о чем говорить, да вспомнил, что она еще и о профессии спрашивала, и ни к селу ни к городу сказал:
— Что бы мне ни привелось делать, я все буду делать как следует.
— Это чудесно. Так вот, сделайте мне завтра как следует переключатель, там пружина барахлит. А теперь спите спокойно.
Я не понял.
— Ступайте, ступайте, я и сама доберусь.
Я чувствовал себя последним дураком.
— Как же так, мы ведь вместе пришли…
— Ну и что? А приехали порознь. Спокойной ночи, — сказала она таким тоном, что я едва пробормотал:
— Спокойной ночи.
Я поклонился, хотя она уже отвернулась, и быстро пошел в гору, к своему домику — одуревший от курения, с хаосом в голове, весь измочаленный и потерянный.
А теперь я буду хоронить память о ней, как паршивую кошку, которую убил тяжелым горбылем, когда мне было не то восемь, не то девять лет.
Утром я всюду искал ее, раз пять обежал залив, перед запертым домиком торчал, потом, наконец, в полдень вскочил на велосипед и погнал в город.
На базарной площади я увидел ее, она медленно ехала с этим испорченным переключателем, пружина и верно сдала, цепь болталась, как хвост у старой коровы; я догнал Анку, она была в том же тренировочном костюме, что и вчера, хороший был костюмчик, бордовый, классный костюмчик, я медленно поехал рядом с ней, наконец мы свернули к кафе «Альга», там она остановилась, остановился и я, и в первый раз мы посмотрели друг на друга так близко при дневном свете, а день был холодный, ветреный, тяжелые тучи быстро плыли по небу, воздух отдавал влагой.
— Я иду обедать, — сказала она.
А когда я в нерешительности промолчал, добавила:
— Если хотите, можем вместе пообедать.
Она прислонила велосипед к стене, рядом с вереницей автомобилей и мотоциклов, врывшихся в песок на маленькой площади, и пошла к лестнице.
— Нельзя так оставлять велосипед, — сказал я. — Украдут.
Она пожала плечами и даже не обернулась.
Я поставил свой велосипед рядом, достал из кармана цепочку с замком, который на числовой набор запирается, и скрепил оба передних колеса — если скрепить одни рамы, могут открутить барашки и свистнуть передние колеса, минутное дело, один раз со мной уже такое было.
Я догнал ее в холле. Мы выбрали столик у окна, там стояла бутылка лимонада, липкая и красная, Анка откупорила ее и налила в стаканы.
— За твое здоровье, Аист, — сказала она и засмеялась. — А ведь мы могли бы и на «ты» перейти, называть друг друга просто по имени, я же все равно за ремонт не заплачу… Анка, — представилась она, подняв стакан.
— Аист, — сказал я, ведь мы же еще со вчерашнего дня знали, кого как зовут.
— Долго здесь пробудешь? — спросила она.
— Увидим. Погода не для купания, может, лучше уехать куда-нибудь, на что-нибудь поглядеть.