Данилов
Шрифт:
— Гришка, твоя задача расчистить периметр, обеспечить освещение и доступ. Митька, Женька, вы будете демонтировать кожухи и защитные щитки. Сиплый, ты отвечаешь за инструмент: чтобы всё было под рукой, чисто и смазано. Воду и песок тоже к тебе. Вопросы?
Вопросов ни у кого не было. Они стояли, вглядываясь в монстра, но на их лицах читался не страх, а скорее азарт охотников, выследивших мамонта. Мой тон, ровный и уверенный, не оставлял места для сомнений. Они видели, что я знаю, что делаю.
— За работу! — бросил я, и команда задвигалась, как хорошо отлаженный механизм.
Работа
И, конечно, первая же серьёзная проблема не заставила себя ждать. При разборке парового распределительного механизма выяснилось, что нужна уникальная прокладка сложнейшей формы. Такой естественно не было ни в запасах Новикова, ни на фабрике, ни у Семёна Игнатьевича. Ждать изготовления не меньше недели. Мы столько ждать не могли.
— Чёрт, — прошипел Женька, беспомощно разглядывая узел. — Что делать, Алексей?
Я так ничего и не ответил, а уже через минуту мчался обратно в кузницу. Достал резиновый мат, который лежал под верстаком. По толщине подходит, а это самое главное. Стараясь соблюдать точность в мельчайших деталях, я набросал на нём контур нужной детали. Работал почти вслепую, на автомате, руки сами помнили каждый изгиб требуемой формы. Через час у меня в руках была аккуратно вырезанная прокладка. Самодельная, но безупречная.
Когда я вернулся и вставил её на место, она села как влитая. Митька даже присвистнул, глядя на меня, как на шамана, только что вызвавшего дождь из лягушек.
— Это… это как? — пробормотал он.
— Импровизация, — коротко бросил я, уже откручивая следующую гайку. — Запомните. Хороший инженер не тот, у кого есть все детали, а тот, кто может сделать нужную деталь из того, что есть. Есть конечно ещё одно заклинательное слово… но вам такое знать ещё рано.
Этот маленький триумф стал переломным. Я видел, как изменились их лица. Они больше не смотрели на лебёдку как на неприступную крепость. Они увидели, что у них есть лидер, который не пасует ни перед чем. Ни перед ржавыми болтами, ни перед отсутствием деталей, ни перед масштабом задачи.
В эту самую минуту они перестали работать просто за деньги. Теперь они работали за идею. За общее дело. Слышно это было по всему: их крики «Держи!» и «Подай!» стали не паническими, а слаженными. Они начали предугадывать действия друг друга. Сиплый, не дожидаясь команды, тащил наверх следующий инструмент. Женька, видя, что Митька выбивается из сил, молча подменял его, не произнося ни слова.
В какой-то момент, когда мы все, испачканные в мазуте и поте, одновременно налегали на огромный монтажный лом, пытаясь сдвинуть с мёртвой точки заклинивший ротор, я поймал себя на мысли. Я не чувствовал себя начальником или наёмным специалистом. Я чувствовал себя частью этого единого, дышащего организма. Частью команды. И это странное, новое чувство было на удивление… тёплым, ламповым, и согревало
Мы боролись. Мы ругались. Мы уставали до потери пульса. Но мы делали это вместе. И каждый слышимый скрежет отступающего металла, каждый поддавшийся болт был нашей общей, маленькой победой. Мы притирались друг к другу в этом аду из пара и металла, и с каждой минутой становились не просто группой людей, а чем-то большим. Становились силой.
Сердцем лебёдки был её паровой цилиндр — огромная, покрытая застарелой накипью чугунная гильза, внутри которой с грохотом ходил поршень. Старая система клапанов, управляющая впуском и выпуском пара, была проста до безобразия и работала с чудовищными потерями энергии. Пар то шипел вхолостую, то с силой, способной разорвать кожухи, толкал поршень.
Я не стал её чинить. Я предложил Новикову полную модернизацию. Используя доступ к фабричным архивам, я за ночь начертил схему нового, золотникового распределителя с опережением впуска. Это позволяло пару плавно и мощно расширяться, а не взрываться в цилиндре. Но главным моим козырем были предохранительные клапаны.
Старые, простые пружинные, они часто залипали или, наоборот, срабатывали раньше времени. Я спроектировал и выточил на фабрике компактные клапаны собственной конструкции — тарельчатые, с точной калибровкой и системой рычагов, позволяющей регулировать давление с ювелирной точностью. Их-то я и установил на паровой котёл и на выходе из цилиндра.
И вот настал самый ответственный момент — сборка критически важных узлов. Новая ведущая ось, которую мы с Гришкой выковали из лучшей стали, требовала идеальной посадки в роликоподшипники. С осью я провёл ту же «процедуру», что и с прессом Карповича — доработал её структуру, как и с ключевыми деталями нового золотника. Я назвал это «закалкой волевым импульсом».
День пуска лебёдки выдался напряжённым. В ангаре, помимо нашей команды, собрались приказчик Сергей, сам Новиков с двумя своими механиками и даже Борис Петрович, нашедший время заглянуть «на огонёк».
Я лично проверил каждое соединение, смазку каждого узла. Потом кивнул кочегару, который уже стоял у топки с занесённой лопатой. Уголь полетел в жерло. Мы ждали, затаив дыхание. Сначала тихое потрескивание, потом нарастающий рокот огня. Стрелка на манометре поползла вверх.
— Давление в норме, — отчеканил я, следя за приборами.
Пар пошёл в систему. Но вместо привычного для старой лебёдки дикого шипения и хлопков, раздался ровный, мощный, низкий гул. Он шёл не отовсюду, а именно из цилиндра — признак точной работы золотника. Лебёдка плавно, без единого рывка, тронула с места пустой крюк.
— Давай нагрузки, — скомандовал я.
К цепи подвесили предписанный инструкцией максимальный груз. Лебёдка работала ровно и тихо.
— Добавьте ещё двадцать процентов, — попросил я Новикова.
Механики Новикова переглянулись, но купец, не отрывая взгляда от механизма, кивнул. Цепь натянулась, но тот же ровный гул не изменил тональности. Лебёдка работала, будто это была для неё пустяковая задача.
— Остановить, — распорядился Новиков. Гул стих, и в наступившей тишине было слышно, как Сиплый с облегчением выдохнул.