Данилов
Шрифт:
Я разорвал контакт. Голова слегка закружилась от напряжения, будто я только что пробежал спринт. Но это работало. План был отнюдь не идеален, но пока всё шло как надо.
В темноте блеснули глаза Гришки, он молча кивнул в сторону отхода.
— Услышал? — тихо спросил он, когда мы свернули в соседний переулок.
— Да, и вполне достаточно, — ответил я, и мой голос прозвучал спокойно, куда спокойнее, чем я чувствовал себя внутри. — Они уверены в себе, расслаблены. Это их первая и последняя ошибка.
Мы шли дальше, и за спиной у меня оставался дом, в стены которого я встроил свои уши. Тишина вечера была обманчива.
Единственный на неделе выходной раскручивался хороводом малозначимых для меня на данный момент событий. То, чего мне не хотелось больше всего по понятным причинам — это общение с ненаглядными дядей и тётей. Не то, чтобы я их хоть сколько-то опасался или ненавидел, нет. Просто ожидал от них неудобные вопросы, на которые мне не особо хотелось давать ответы. Когда узнал, что они укатили на какую-то ярмарку, плавно переходящую в званый обед с вечерним чаепитием, вздохнул с облегчением и спокойно занялся своими делами.
Пока Гришка и его бравые парни выполняют свою часть подготовки к бескровной войне, я углубился в выковыривание важных мелочей из учебника по магии. Медитация и концентрация — это очень важные составляющие успеха любой магической манипуляции, поэтому я воспользовался свободным временем и занялся совершенствованием этих навыков.
Приятный воскресный вечер, каким он был для всей Тулы, для меня начался словно в аду. Аду из пыли, паутины и голубиного дерьма.
Чердак, про который рассказал мне Гришка, оказался не уютной смотровой площадкой, а каменным мешком под раскалённой жестью крыши. Воздух стоял густой, спёртый, с кисловатым запахом гниющей древесины и праха былых лет. Сквозь щели в стенах пробивались узкие, пыльные лучи света, в которых медленно кружились мириады пылинок. Я устроился в самом дальнем углу, за баррикадой из развалившегося сундука и каких-то ржавых железок, положив перед собой свёрток с едой и фляжку с водой.
Я прильнул к широкой щели, открывавшей вид на заветный дом. Он стоял, подставленный боками под уже пригревающее солнце, безмятежный и молчаливый. Мои «Уши», вмурованные в его стены, были моими вынесенными наружу нервами. Я закрыл глаза, отсекая ненужные визуальные образы, и сосредоточился на тактильных.
Сначала не было ничего. Только собственное неровное дыхание и стук крови в висках. Потом, едва различимо, словно из-под толщи воды, до меня донеслись вибрации. Глухие, тяжёлые шаги. Их владелец двигался по комнате поступью уверенной, даже дерзкой. Потом к ним присоединились другие, более лёгкие, шаркающие. Второй. Я не слышал слов, но уловил смысл их действий: один прохаживался, другой, судя по всему, возился у печки. Слышался слабый, отдалённый звон посуды.
Я разжал челюсти и сделал глоток уже тёплой воды из фляги. Горло саднило от напряжения. Это было сродни попытке удержать на кончиках пальцев десять невидимых, натянутых нитей, каждая из которых вела к моему устройству. Я не мог поддерживать постоянный контакт, мой разум не выдерживал ещё такого напряжения. Я работал импульсами: на несколько минут погружался в этот звуковой океан, вылавливая обрывки их быта, а затем на десять минут «отключался», сидя с закрытыми глазами, медитируя и восстанавливая силы. Моя голова раскалывалась, будто её сжимали тисками. Каждый
Время тянулось невыносимо медленно. Солнечные пятна на полу ползли, как живые, постоянно меняя свою форму и периодически пропадая из-за проплывающих по небу облаков. Где-то вдали слышался колокольный звон, крики детей, играющих на улице, целый мир жил своей жизнью, пока я сидел в этой гробнице и воровал звуки из жизни двух убийц.
В один из таких сеансов я уловил нечто новое. Из-под вороха бытовых вибраций проступил другой, более резкий и тревожный ритм. Басистый голос, который обычно бубнил ровно, внезапно взвился до металлического звона. Я не разобрал слов, но ясно почувствовал гнев. Короткие, отрывистые вибрации, он бил кулаком по столу? Затем визгливый, оправдывающийся тон второго. Они ссорились.
Маленькая, холодная победа расцвела у меня в груди. Это была первая трещина. Они ссорились не из-за меня, возможно. Может быть из-за денег, выпивки, чего-то бытового. Но это было неважно. Важно было то, что их железная, профессиональная уверенность дала сбой. В их крепости, которую я штурмовал тишиной и намёками, появилась первая брешь.
Я снова вышел из контакта, прислонившись горящим лбом к прохладной стенке сундука. Физически я был на грани. Казалось, каждый мускул, каждая клетка моего тела кричала от усталости. Но, с другой стороны, я чувствовал прилив сил. Это работало. Мой, пусть и несовершенный, метод работал.
Я посмотрел в щель. Дом стоял всё так же безмятежно. Никто не подозревал, что совсем рядом, в гниющем чреве старого сарая, сидит паук и по едва уловимым вибрациям паутины начинает чувствовать, как дрогнула его добыча.
— Держись, Алексей, — прошептал я сам себе, вытирая рукавом пот со лба. — Сегодня вечером они не уснут. А ты… ты заставишь их нервничать.
Жара на чердаке становилась невыносимой. Воздух превратился в густой, раскалённый сироп, которым было больно дышать. Пыль, поднятая моими неосторожными движениями, прилипала к потной коже, забивала нос. Я сидел, скрестив ноги, на своём посту, чувствуя, как влага из фляги, выпитая час назад, давно уже превратилась в пар над кожей и туман в голове. Но физический дискомфорт был лишь фоном, главная битва происходила внутри.
Мои «Уши» по-прежнему ловили звуки из комнаты. Ссора утихла, сменившись тяжёлым, недовольным молчанием. Они были там, запертые в своих четырёх стенах, как и я в своих. Два хищника в клетках, только они ещё не знали, что их клетка теперь принадлежит мне.
Закрыв глаза, я снова погрузился в тот едва уловимый звуковой ландшафт. Бас, судя по равномерному дыханию, дремал в кресле. Второй, недовольный, неспешно шагал по комнате, его шаги были резкими, нервными. Идеальная обстановка для первого удара.
В этот раз я сосредоточился на «Шёпоте», а вернее на концепции, вложенной в него. Не «заставь вибрировать», а «породи звук, рождённый тишиной». Я послал тонкий, сфокусированный импульс воли в трубку, спрятанную в щели под кроватью недовольного. На том конце, глиняный «Шёпот» должен был отозваться.
И отозвался.
Через своё «Ухо» я буквально почувствовал рождение звука. Это был едва уловимый, протяжный вздох, похожий на звук, который издаёт ветер, заигрывая с пустой бутылкой. Что-то среднее между шелестом и стоном.