Даниил Московский
Шрифт:
— Всё серебро тут иль ещё где спрятал?
Якушка, не поднимая головы, буркнул:
— Всё!
Когда тиун и холопы ушли, громко хлопнув дверью, Якушка сразу засобирался. Достал из короба и заткнул за пояс нож, накинул кафтан поплоше, самый будничный. Поклонился Милаве на прощание:
— Не поминай лихом, хозяйка! Не так мыслилось мне расставание, но, видно, не судьба! Ты верь мне, Милава, верь! Вернусь! Любы вы мне, ты и маленький Ванюшка...
Уже от порога, спохватившись, добавил:
— Короб с товаром оставляю. Много больше там,
Переулками, задами Якушка пробрался к воротной башне. Караульный ратник равнодушно проводил его глазами. Так, с пустыми руками, города не покидают. Видно, торговый человек о своей ладье беспокоится, пошёл проведать.
Якушка спустился к пристани, загремел цепью, отмыкая замок. Подбежал сторож Иван, поинтересовался:
— Далеко ли путь держишь?
— На Северку-реку, к рыбным ловцам. Расспросить хочу, почём рыба. Да ты не тревожься, что сбегу, товар-то мой в избе остался!
Сторож засмущался, сдёрнул шапчонку, пожелал купцу доброго пути, а в торговле — прибыли. Куда как вежлив стал сторож Иван, узрев у Якушки серебро...
Прощай, Коломна-город!
Обратный путь показался Якушке Балагуру одновременно и тяжелее, и легче прошлого. Тяжелее потому, что пришлось выгребать против течения Москвы-реки, а легче оттого, что впереди был конец всей дороги — ведь Якушка плыл не в тревожную неизвестность, а к своим...
У Софьинского починка его ждали дружинники, оставленные сотником Шемякой Горюном. Якушка перешёл в большую воинскую ладью, улёгся на корме под овчиной и забылся тяжёлым сном.
Московские дружинники, исполняя строгий наказ Шемяки Горюна, гребли беспрерывно, сменяясь у весел. Никто не любопытствовал, не расспрашивал Якушку, откуда он приехал ночью и почему самая быстрая воинская ладья ожидала только его целую неделю. Если так приказано сотником Шемякой, значит, так и надобно. В Москве разберутся...
Много времени спустя Якушка Балагур узнал, что его спасла только собственная осмотрительность. Наместник Фёдор Безум послушался-таки своего сотника, послал ратников за Якушкой, чтобы учинить ему допрос с пристрастием.
Но ратники наместника опоздали...
ГЛАВА 6
КОМУ СТОЯТЬ НА ОКЕ-РЕКЕ?
1
В год от сотворения мира шесть тысяч восемьсот девятый, на Воздвижение [44] , в канун первых зазимок, когда птицы в отлёт трогаются, московское войско выступило в поход.
На сотнях больших ладей поплыла вниз по Москве-реке пешая судовая рать.
По разным дорогам, сквозь
Князь Даниил Александрович Московский сам возглавил войско.
44
14 сентября 1300 года.
Поход на Оку-реку не начинал, а завершал рязанские заботы князя Даниила. В Москве к рязанским делам присматривались давно. Для Даниила Александровича не было тайной, что обширное и многолюдное Рязанское княжество изнутри непрочно. Не было в нём главного — единения. От Рязани давно уже отпали сильные старые города Муром и Пронск, в которых закрепились свои княжеские династии. Да и в самих рязанских волостях бояре косо поглядывали на князя Константина Романовича, ворчали на его властолюбие. Скрытое недовольство обратилось в явную вражду, когда рязанский князь с честью принял беглых мурз из бывшего Ногаева улуса. «На кого променял князь Константин славных мужей, соль и гордость земли? — возмущались бояре. — На ордынцев безбожных, неумытых!»
В городских хоромах и глухих вотчинных углах Рязанского княжества сплетался клубок боярского заговора. Князь Даниил искал кончик нити в этом клубке, чтобы, потянув за него, намертво захлестнуть петлёй-удавкой князя Константина. Отъезд на московскую службу черниговского боярина Фёдора Бяконта, связанного с рязанскими вотчинниками родством и дружбой, передал в руки Даниила искомую нить.
И потянулась эта нить из Москвы в Коломну — к боярину Шубе, из Коломны в Переяславль-Рязанский — к боярину Борису Вепрю, а от него ещё дальше, в боярские родовые гнезда на Смедве, Осётре, Воже, Мече.
Обо всём этом не знал Якушка Балагур, когда пробирался поздним вечером ко двору коломенского вотчинника Фёдора Шубы, как не знал и о том, что не совсем понятные ему слова о гостевании в день Воздвижения означали для посвящённых срок похода. Но эти слова были подобны факелу, брошенному в уже сложенный костёр.
Сразу зашевелились вотчинники в рязанских волостях, принялись снимать со стен дедовское оружие, собирать своих военных слуг, съезжаться в условленные места.
По лесным тропинкам переходили московский рубеж худо одетые, неприметные люди, передавали на заставах грамотки, а в грамотках обнадёживающие слова: готовы, дескать, служить господину Даниилу Александровичу, ждём...
Грамотки незамедлительно пересылались с застав в Москву, вручались в собственные руки большому боярину Протасию Воронцу или воеводе Илье Кловыне, и к началу сентября таких грамоток накопилось в железном воеводском ларце много...
А в остальном в рязанских волостях возле Оки-реки было по-прежнему тихо, и совсем немногие люди догадывались, что пройдёт совсем немного времени, и загорится земля под ногами Константина Рязанского, и поймёт он, ужаснувшись, что опереться ему не на кого, кроме собственной дружины да пришлых ордынских мурз...