Даниил Московский
Шрифт:
Неподалёку от двора боярина Шубы Якушка постоял в темноте, послушал, не крадётся ли кто за ним, потом осторожно постучал кулаком в ворота.
Приоткрылась калиточка. Сторож высунул наружу лохматую голову, спросил неприветливо:
— Чего надобно?
— Проводи к боярину, — строго сказал Якушка. — Передай, что человек издалека пришёл.
Сторож пропустил Якушку в калитку, свистнул.
Видно, ночные гости были во дворе боярина Шубы не в диковинку. Четверо рослых молодцов окружили Якушку и повели к хоромам.
Казалось,
— С чем пришёл, добрый человек?
— Тёзка твой, боярин Фёдор Бяконт, приветы шлёт. На день Воздвижения в гости собирается...
Якушка не знал, чем памятен Шубе его тёзка и почему именно на Воздвижение боярин Бяконт собрался гостить в Коломне, но сотник Шемяка велел начинать беседу именно с этих условленных слов.
Как тотчас убедился Якушка, сотник знал своё дело. Боярин подобрел лицом, указал Якушке на скамью против себя, протянул многозначительно:
— Вот ты откуда... Садись, садись... Переданное тобой запомню... Так и скажи тому, кто тебя послал. А теперь меня слушай и запоминай, как есть...
О многом важном рассказал боярин Фёдор Шуба притихшему Якушке. Но наиважнейшим всё-таки было то, что князь Константин Рязанский стоит на Оке-реке непрочно. Вотчинники из коломенских волостей Гвоздны, Мезыни, Песочны, Скульневы, Маковца, Канева, Кочемы больше тянутся к Москве, чем к Рязани. А своего войска у рязанского князя в здешних местах почти нет: сотни три ратников в Коломне, полсотни в заставе на Москве-реке да в Серпухове сколько-то, но тоже немного. Одна сила опасная — орда мурзы Асая на бронницких лугах, больше тысячи конных. Но захочет ли мурза за князя Константина крепко биться, никто сказать не может...
— До самого Переяславля-Рязанского можно дойти беспрепятственно, — заключил Фёдор Шуба. — А вот в Переяславле у князя Константина войско есть. И своя дружина, и пришлые ордынские мурзы...
— Надо бы мне в Переяславль...
— Ни к чему бы тебе ехать! — не согласился боярин Шуба. — Опасно. И без тебя найдётся у меня человек, который передаст, кому надобно, приветы Фёдора Бяконта. Но если знак у тебя есть с собой тайный, знак дай.
Поколебавшись, Якушка достал из-за пазухи железный перстень с печаткой, покоптил печатку над свечкой и оттиснул на кусочке бересты знак, который свидетельствовал о высоком доверии Москвы к человеку, имевшему его.
Боярин Шуба бережно завернул бересту в платок и спрятал в ларец. Заверил:
— Всё сделаю, как надобно. Нынче вторник. Значит, в четверг мой человек будет в Переяславле-Рязанском. А ты задержись на денёк-другой, поторгуй для вида и — с Богом!
Домой Якушку проводили молчаливые холопы боярина Шубы.
Милава ещё не спала. Открыла калитку на первый стук, посторонилась, пропуская Якушку во двор. Ничего не сказала, но Якушка почувствовал —
Засыпая, Якушка думал, что судьба благодарно наградила его душевным участием, не сберечь которого — грех. И перед Богом, и перед людьми, и перед самим собой — грех...
Хорошо было на душе у Якушки, хорошо и тревожно. Каменное спокойствие, к которому он привык за последние годы, таяло, как снег под весенним солнцем.
Но будут ли на проталине живые всходы? Прорастут ли семена любви и милосердия в его сердце, высушенном горем? Да и пришло ли время для нового счастья? Кто мог ответить на эти вопросы, если сам Якушка ещё не знал?
Чувствовал только Якушка, что жить так, как он жил раньше, в окаменелом тоскливом одиночестве, он уже не сможет... А может, надежда на счастье уже и есть счастье?..
Всё оборвалось на следующий день, оборвалось неожиданно, дико, стыдно.
Якушка и Милава шли по торговой площади. В толпе промелькнуло и скрылось будто бы знакомое лицо. Потом Якушку нагнали ратники наместника, молча заломили руки за спину, сорвали с пояса нож.
Подбежал толстенький человечек, завопил, тыкая пальцем в Якушку:
— Узнал его! Тать он! Серебро своровал с московского мыта! Держите его крепко!
Якушка вгляделся в безбородое, трясущееся от злости лицо. Так и есть — знакомый рязанский купчишка, приятель мытника Саввы Безюли, видел он его на Гжельской заставе.
Побледнев, отшатнулась Милава, в удивлённых глазах — боль, укор, жалость, ужас — всё сразу...
— Верь мне, Милава! Невиновен я! — только и успел крикнуть Якушка, пока ратники волокли его к двору наместника...
Боярин Фёдор Безум поначалу показался Якушке совсем не грозным: росточка небольшого, бородка причёсана волосок к волоску, пальцами цепочку перебирает, а на цепочке — резной кипарисовый крестик.
Заговорил наместник негромко, с улыбочкой:
— Беглый, значит? С московской заставы? Ай-яй-яй, как нехорошо! На заставе служить надобно, не бегать. Говорят, старшим был на заставе? Совсем нехорошо, коли старший бежит, худой пример показывает. И серебро своровал? Ещё того хуже. Что делать с тобой, не придумаю. За воровство правую руку отсечь надобно, да на цепь, да в земляную тюрьму. Что делать с тобой, может, сам посоветуешь?
— Дозволь, боярин, наедине поговорить, — решился Якушка.
— Людей, что ли, стыдишься? — язвительно пропел боярин. — Ну, да ладно. Ступайте, ступайте! — вдруг закричал Фёдор Безум, взмахивая руками.
Ратники, отпустив Якушку, затопали к двери. Вышел и доказчик-купец, повторив напоследок: «Тать он, доподлинно знаю!» Только один, молчаливый, остался сидеть в углу. Якушка покосился на него, но спорить не стал — понял, что человек не из простых. И, как бы подтверждая догадку Якушки, наместник сказал: