Даниил Московский
Шрифт:
— Великий и могучий хан...
— Ты, конязь, мыслил, я дам тебе тумены и мои воины накажут тех урусских конязей, какие не слушают, что плетёт твой язык? Но я не дам тебе багатуров, зачем мне разорять свой урусский улус? Убирайся, я подумаю, держать ли тебя великим конязем.
Боярин Ерёма поджидал князя у дворцовых ворот и, по тому, как, потупив голову, Андрей Александрович вышел, понял: хан принял великого князя сурово.
Ничего не спросил боярин, молчал и князь. Только войдя в камору
— Миновало бы лихо... Коли казнят меня в Орде, тело моё домой везите. Не во Владимир — в Городец, где был отцом, на княжение посажен.
— Эко заговорил, великий князь. Бог даст, всё добром кончится.
— Суров был хан, суровым и приговору быть. И чем не угодил я хану? Ответь, боярин.
— То одному Богу ведомо. Однако мыслю, ежели бы Тохта намерился казнить тя, он бы приговор там и объявил. Ты на Русь великим князем явишься, не лишит тя хан ярлыка.
— Красно говоришь, боярин Ерёма. Коли ворочусь, ярлык сохранив, поплачутся у меня Даниил и Михайло.
Ерёма поддакнул:
— По всему, так. Нет у меня веры ни Москве, ни Твери, но и Фёдор Ярославский чем лучше? Чать, не забыл, как он повёл себя, когда ты его на Переяславль позвал?
— Настанет и на него час. В том разе Фёдор на Данииловы посулы купился.
— Прежде за московским князем хитрости не водилось.
— От боярина Селюты слыхивал, княжич Иван и разумен и храбростью наделён.
— Племянник Иван ещё малолеток.
— Аль у волчонка нет зубов? Брать надобно, пока у него оскал, а как заматереет, горло перережет.
— Прежде Юрия к рукам прибрать. Ох, ох, послал Бог племянников.
Ерёма спрятал ухмылку в лопатистой бороде.
— Яблоко от яблони далеко ль катится?
— И то так.
В камору заглянул гридин:
— Великий князь, к те царевич.
Отстранив гридина, Дюденя ворвался в камору:
— Радуйся, князь Андрей, хан тебе жизнь даровал и ярлык за тобой оставил.
Великий князь перекрестился.
— Услышал Господь мою молитву. — Повернулся к боярину: — Принеси, Ерёма, царевичу два десятка скоры за весть добрую. Я ведаю, и твоё слово ханом услышано...
Проводив царевича, князь Андрей бросил Ерёме:
— Вели, боярин, еды подать, оголодал я.
Съехались в Москве. Позвали и князя Фёдора, да тот отмолчался. Даниила и Михайлу тревожило: с чем Андрей из Сарая воротился? Ужли татар наведёт, как не раз бывало? Попытаться отпор дать, встать на их пути дружинами и ополчением, отразить недругов, но тогда Тохта пошлёт столько воинов, что они перебьют всех ратников, сожгут Москву, Тверь и иные города, разорят смердов, а ремесленный люд в неволю угонят.
— Как поступим, Михайло Ярославич?
— Мыслю,
Долго молчал Даниил Александрович, бороду теребил, виски тёр, наконец промолвил:
— Речь твоя хорошая, князь Михайло Ярославич, и я с тобой на том стоять буду. Бог не выдаст, свинья не сожрёт, брате Михайло.
В глухую полночь ожили московские палаты князя Даниила. Зажглись свечи, и по скрипучим половицам в опочивальню Даниила Александровича прошагал боярин Стодол. Разбуженный шумом, князь одевался поспешно. Отрок подал тёплые сапоги на меху, и Даниил, натягивая их, спрашивал гридня:
— Отчего тревога, Герасим?
— Не ведаю, князь.
В опочивальню вступил Стодол, и Даниил повернулся к двери:
— Орда?
— Нет, княже, весть добрая.
— Сказывай, — облегчённо вздохнул князь.
— Дозор из степи, великий князь из Орды едет без татар. Бог смиловался над нами.
— Радость-то, радость, боярин. Шли гонца в Тверь.
— Да уж велел поднять гридня Олексу, одвуконь поскачет.
— Значит, не дал Тохта воинов! То-то огорчился брат Андрей. Поди, мыслил, как карать нас станет.
Расчесался костяным гребнем Даниил, бороду пригладил, потом вдруг спросил:
— А не прежде ли времени возрадовались? Ну как вслед за Андреем ордынцы нахлынут?
И посмотрел вопросительно на Стодола. Тот ответил неуверенно:
— Допрежь такого не бывало. Вспомни, княже, брат твой, князь Андрей, самолично водил татар. Вон как нагрянул на Дмитрия Александровича с царевичем Дюденей, поди, не запамятовал?
Даниил нахмурился. Он не любил напоминаний о прошлом, тем паче когда с Андреем заодно против Дмитрия стоял.
— Дай-то Бог, чтоб так оно было. Однако поберечься надобно. Ты, Стодол, дозоры со степи не снимай и дружину наготове держи.
Вошли Юрий с Иваном. Старший сказал:
— Кажись, пронесло грозу.
— Погоди ликовать, — осадил Даниил сына, — ордынцы коварны.
— Ужли коварней дядьки нашего?
— Господь воздаст ему, — ответил Даниил. — Всяк за свои действия ответ понесёт.
— Его люд сурово судит и по справедливости. А слово народа живуче, оно из поколения в поколение передаётся, — заметил Стодол.
— В крови тонет великий князь, — поддакнул Даниил.
Юрий хихикнул:
— Его грехи княгиня Анастасия отмаливает.
Иван на брата посмотрел осуждающе: