Даниил Кайгородов

Глебов Николай Александрович

— Нет, Густав Адольфович, плохо ты знаешь русского человека, — Мясников выпил и взялся за поросенка. — Народ если захочет, гору своротить может.

Сидевшие за столом кричники одобрительно зашептались. Мейер услужливо налил гостю рюмку.

— Вот к слову, перегнал я несколько деревень на Урал. Как их привязать к заводам? Стройте дома, да не такие, как в России, курные избы, крытые соломой, а из кондового леса. Благо, его здесь немало. Правда, земля у нас холодная, но в огороде можно все растить. Теперь скажи мужику: поезжай обратно в Россию — не поедет.

—

Поехали бы, да там ему не легче, — послышался чей-то спокойный голос.

Вилка, которую держал Мясников с куском поросенка, повисла в воздухе. Густав Адольфович поперхнулся рыбой и, вытащив поспешно платок, усиленно закашлял. Говор умолк, и взоры присутствующих обратились на сидевшего невозмутимо в углу стола пьяного Неофита.

— Как ты сказал, смерд? — Мясников грозно посмотрел на смельчака.

— Веселого мужику и там мало, — повторил Неофит.

— Значит, у меня плохо живется? — приближаясь на нетвердых ногах к Неофиту, спросил Мясников. И не получив ответа, четко произнес: — За такие речи на цепь посадить мало. Понял!

Тяжелая рука Мясникова опустилась на плечи Неофита. В комнате наступила гнетущая тишина. Продолжая раскачиваться, Иван Семенович угрюмо сказал:

— Твое счастье, что правду в глаза мне сказал. Мало у меня таких людей, как ты. На, выпей, — заявил он неожиданно, затем налил полный стакан вина и подал его Неофиту.

Среди присутствующих вырвался вздох облегчения.

Гроза миновала. Задвигались стулья, оживленнее зазвучали голоса и, обрадованный подобной развязкой, Мейер подал знак музыкантам. В самый разгар веселья Мясников вышел на веранду. Точно сбрасывая с плеч какую-то невидимую тяжесть, Мясников крикнул:

— Сенька!

Из комнаты выбежал подручный Мясникова.

— Плясовую.

Тряхнув кудлатой головой, подбоченившись, Сенька, притопывая ногами, прошелся по веранде.

…Вдоль по ярмарке купчик идет, По Макарьевской удала голова.

Начал он речитативом и, неожиданно грохнув коваными сапогами об пол, закружился в бешеной пляске.

Ой! Жги, жги, говори, Опоясочка шелковая!

— Гуляй, ребята! Жарь вовсю! — дико завопил Мясников и, сбросив кафтан, пустился в пляс. За ним, выделывая коленца, волчком завертелся Неофит.

Веселье продолжалось до рассвета.

ГЛАВА 12

Заводские дела задержали Ивана Семеновича на Южном Урале до глубокой осени. Мясников все время был на колесах. И каждый раз путь его лежал через Юрюзань. Афоня в начале зимы по приказу Мясникова уехал надолго к углежогам. Дома оставалась одна Серафима. За последние два месяца она превратилась в заводскую щеголиху. Сбросила с

себя косоклинный сарафан, уродовавший ее стройную фигуру, и носила платья с воланами, исчезла и темная шашмура. Ходила больше с открытой головой, как бы выставляя напоказ свои пышные косы, сложенные высокой короной.

Глядя на новые платья жены, Афоня хмурился и однажды, не выдержав, заметил сурово:

— Нарядилась, как немка. Страмота смотреть.

— А ты не смотри, — охорашиваясь перед зеркалом, ответила небрежно жена. — Не в лесу ведь живем. Люди у нас бывают. Что я, деревенщиной должна ходить?

— Серафима! — в голосе Афони прозвучала нотка угрозы. — Ты у меня не балуй. Узнаю, худо будет.

— Не стращай, не пугливая, — Серафима круто повернулась к мужу. — Хватит, пожила затворницей, — и, хлопнув сердито дверью, вышла.

Оставшись один, Афоня долго сидел в тяжелом раздумье. «Что-то Мясников повадился, к добру ли?» Утром Афоня сказал жене:

— С неделю в тайге пробуду. Ты за домом гляди.

— Ладно.

Помолчав, Афоня продолжал:

— Если тут без меня Семенович приедет, прими как следует.

— Приму, — чуть заметная усмешка промелькнула на губах Серафимы.

— Ну, я поехал.

Афоня потянул коня за повод и вышел с ним за ворота. Серафима взяла ведро и направилась к колодцу.

Занятая своими мыслями, машинально взялась за крюк колодезного журавля, стараясь зацепить им ведро. Но крюк, несмотря на все ее усилия, не поддавался.

— Тетенька, дайте я сниму, — услышала она за спиной молодой голос и, оглянувшись, увидела стоявшего с ведрами Данилку.

— О-о, да я тебя знаю, — ласково сказала она подростку. — Ведь ты из Катава? Помнишь, был у нас на кордоне с матерью?

Первая мысль Данилки была — бросить ведра и убежать.

— Что молчишь? — спросила она, видя, что подросток смущенно топчется на месте и не отвечает на ее вопрос.

— Не бойся, приказчику не скажу.

Видя добрую улыбку на лице женщины, Данилка осмелел.

— Я здесь у дяди Неофита живу.

— Ты что, с рудников убежал? — спросила Серафима.

Данилка невольно отступил от Серафимы. Чего доброго, эта тетка еще схватит за руку и поведет к приказчику. Все тогда пропало. Но глаза женщины по-прежнему смотрели на него доброжелательно.

— Скажи своему дяде, чтоб зашел ко мне. Ты знаешь, где я живу?

— Не-ет, — протянул Данилка.

— Видишь большой дом на пригорке?

— Ага. Дайте ваши ведра донесу, я ведь сильный, — предложил он и, зацепив наполненные ведра коромыслом, подобрался под него.

— А свои куда денешь?

— Не помешают.

Захватив свободной рукой пустые ведра, Данилка зашагал к дому Афони. Поднялся на крыльцо и опустил ведра.

— Заходи в дом.

Подросток не без опаски последовал за ней.

«Закроет и будешь сидеть, как зайчонок», — подумал он, с тревогой переступая порог.

— Как тебя звать? — выливая воду в кадку, спросила Серафима.

— Данилка.

— Садись, на поешь, — подавая ему шаньгу, более тепло сказала хозяйка.

— Меня ждут с водой. Я пойду.