Дамнат
Шрифт:
Иван шел так целый день, оглядываясь по сторонам, изредка делая привал, во время которых разводил огонь где-нибудь в укромной ложбинке и жарил подстреленных беляков. Странно, что отшельник не заметил на снегу следов ночных пришельцев. Может, это были призраки, как его недавние гости?
К ночи Иван добрался до гор; присыпанные вечным снегом вершины касались облаков, темных в начинающихся сумерках. Забравшись на голый уступ, он быстро заснул, свернувшись у доброго костра. В последний момент отшельник лениво подумал, какой же он безрассудный, раз засыпает вот так, на проветриваемом всеми ветрами месте, один…
Совсем
Иван очнулся стоящим на краю уступа, с топором в руке. Всю ночь он плохо спал, то и дело вглядываясь в темноту и подкладывая предусмотрительно приготовленный им хворост в огонь. Но момент пробуждения не помнил. И сейчас он застыл, с тупым изумлением глядя на ползущих черных воинов. Сырые ветки шипели, сгорая, и огонек, верно, виднелся на много верст вокруг, но…
Черные воины крались бесшумно, странно.
— Эй вы! — вдруг безрассуднокрикнул Иван. Воины никак не отреагировали: не обернулись, не прислушались, не замедлили шаг. Отшельник торопливо спустился и буквально плюхнулся на тропу, зарывшись лицом в снег. За спиной колебалось поднятое им эхо. Колебалось, затухая, очень долго, и Иван осмелился подняться, только когда оно окончательно стихло.
«Я что, схожу с ума? — подумал он. — Зачем я это сделал? Зачем закричал?»
Суетливо вскочив на ноги, отшельник завертелся на месте, но воинов нигде не было видно, как и их следов. Призраки, догадался он, точно, призраки. Смех пробрал его, и он облегченно вздохнул. Конечно, лучше призраки, чем настоящие…
Уже карабкаясь в гору, на место ночевки, Иван снова заметил их. Они появились невесть откуда, и впереди ступал, чуть сгорбившись, широкоплечий парень. Совсем молодой, но хмурый, осунувшийся, заросший неровной щетиной, которую он, видимо, сбривал кинжалом. Совсем как он сам недавно. В поблекшем от долгой носки и грязи серебристом остроконечном шлеме. Иван прекрасно разглядел его в свете луны и, разглядев, не смог отвести глаз.
В изумлении отшельник бросился воину навстречу, но призрак прошел сквозь него. Все прошли, а Иван всё стоял как вкопанный.
Молодой, хмурый… Отшельник узнал его — это был он… сам?
Долго не двигался Иван, отрешенно глядя на занимающуюся зарю. Что-то подсказывало ему, что призрак — не он. Тогда кто?
Наконец, шок прошел. Иван почувствовал, что основательно замерз — новый день обещал быть еще более холодным. «Надо идти, — подумал он. — Нет, прежде надо разжечь огонь и согреться».
День и правда выдался до жути холодным. Ледяной ветер дул с такой силой, что отшельник задыхался. Тропу, если она существовала, замело снегом, и Ивану приходилось чуть ли продвигаться ползком. За весь день он не съел ни кусочка, ибо в горах, сотрясаемых метелью, царила безжизненность, а в котомке осталась лишь связка сушеных грибов и пара вяленых рыб — всё это отшельник решил приберечь на ночь.
Стемнело, а проклятая вьюга всё не унималась. Иван никак не мог найти подходящее место для ночлега. Вокруг возвышались горы с неприступными склонами. Узкая долина, занесенная снегом почти по пояс, была лишена хоть какого-нибудь укрытия. Ему стало страшно. Он запаниковал. Не выдержав, отшельник закричал, и в беспамятстве начал карабкаться вверх. Рукавицы соскользнули, топор потерялся,
Силы быстро покинули его, он мешком скатился и остался так лежать. Он еще помнил падение, помнил бледные снежинки, крутившиеся над лицом, перед тем как…
Провалиться во мрак.
Иван пришел в себя в пещере, лёжа на влажных ветвях, больно коловших спину, укрытый вонючими шкурами, и, — он откинул шкуры, — совершенно голый, но густо обмазанный чем-то, внешне напоминавшим глину или тонко истолченную кашицу из кореньев. В пользу последнего говорил едкий запах, от которого у него запершило в горле, — отшельник закашлялся. Мазь жгла тело так, что казалось, будто он весь горит.
Оглядевшись, Иван обнаружил в трех шагах от себя маленький костерок, у которого, на длинной гнутой палке, приставленной одним концом к стене, сушилась, шипя и паря, его одежда. За костром, в дальнем углу пещеры сидела, согнувшись, фигура в шкурах.
— Эй! — позвал Иван.
Человек поднял голову, и взору отшельника предстало старческое лицо — выдубленное ветрами и морозами морщинистое лицо дикаря. Дикарь резко поднялся, что-то прокаркал и с недовольным видом подал Ивану мех с водой. Затем скептически оглядел его тело и жестами, перемежаемыми ворчанием, велел смыть мазь.
Поёживаясь от холода, Иван послушно побежал к выходу и наскоро вытерся снегом, затем укутался шкурами и присел к огню. Старик, видимо, охотник, — Иван заметил ржавый топор, лук, копье и пару ножей — без конца бубнил и постоянно жестикулировал. Главным его жестом являлось выразительное постукивание кулаком по голове — мол, какой же ты идиот, ежели решился куда-то идти в такую непогоду.
Иван усмехнулся и также жестами поинтересовался у охотника, кто он такой и откуда. На этот вопрос охотник, конечно, ответил, но Иван всё равно ничего не понял, ибо череда торжественных взмахов и однообразных гортанных выкриков, похожих на заклинание, убедила отшельника только в том, что дикарь в своем племени является весьма важным человеком.
Затем старик взял копье, лук, сунул за пояс топор, и, выглянув наружу (стоял ясный и морозный день), удовлетворенно хмыкнул, повернулся к Ивану и разъяснил ему, что он должен делать в его отсутствие.
Задача на первый взгляд, простая: поддерживать огонь. В действительности же Иван измучился. Старик запасся сырыми дровами — они едва горели. Костер почти потух, но тут Иван разозлился, и, призвав на помощь всё своё умение, справился с проблемой.
Ожидая прихода своего спасителя, Иван переоделся в высохшую одежду и осмотрел окрестности. Судя по всему, он находился неподалёку от того места, где накануне вечером чуть не умер.
Охотник явился ближе к вечеру с добычей — горным бараном. Довольный, он похлопал отшельника по плечу, и что-то сказал, должно быть: «Сейчас мы попируем, приятель».
Так оно и случилось. Охотник быстро освежевал животное, шкуру повесил на палку, потроха сунул в кожаную суму, отнес ее в дальний угол и прикрыл ветками. Тушу разделил на несколько кусков, большую часть которых он упрятал в другой мешок — его он пристроил в другом углу, а оставшееся мясо нанизал на прут и оставил поджариваться.