Дама в черном
Шрифт:
— Успокойтесь, — сказал он Роберу Дарзаку, — ничего не изменилось.
Затем он обратился к госпоже Эдит:
— Нам остается только встретить полицию, надеюсь, она не заставит себя ждать слишком долго.
— Да, пусть она наконец явится и всем займется. Пусть наконец что-нибудь обнаружит. Пусть будет, что будет! — ответила госпожа Эдит, беря меня под руку.
В этот момент у арки появился дядюшка Жак в сопровождении трех жандармов. Местный унтер-офицер с двумя своими людьми, оповещенный князем Галичем, поспешил явиться на место преступления.
— Здесь жандармы, — удивленно сказал дядюшка Жак, который еще ничего не знал, — они говорят, что в замке совершено преступление.
— Успокойтесь! — крикнул ему Рультабиль. И тихо добавил, когда
Но тут старик увидел наконец тело Бернье.
— Ничего, кроме нового трупа, — вздохнул он, — опять Ларсан!
— Это рок, — ответил Рультабиль.
Ларсан и рок — это одно и то же, но что значат слова: ничего не изменилось? Пожалуй, только то, что мы по-прежнему в ужасе и по-прежнему ничего не знаем.
Жандармы засуетились вокруг и что-то забормотали на непонятном жаргоне. Унтер-офицер сообщил нам, что он уже позвонил в трактир деревушки Гарибальди, в нескольких шагах отсюда, где как раз завтракал le delegato, то бишь окружной комиссар. Он и начнет следствие, которое затем продолжит судебный следователь, также уже оповещенный.
И вот появился le delegato. Он был очень доволен, хотя и не успел доесть свой завтрак. Преступление! Настоящее преступление! В замке Геркулес! С сияющим лицом и сверкающими глазами он приказал унтер-офицеру поставить одного из своих подчиненных у ворот замка и никого не выпускать. Затем он склонился над трупом. Жандарм увел матушку Бернье, которая продолжала стонать и причитать, а комиссар внимательно исследовал рану.
— Вот великолепный удар ножом, — сказал он на вполне приличном французском языке.
Этот человек был в восторге. Если бы он держал убийцу за руку, то, безусловно, пожал бы эту руку и принес свои поздравления. Комиссар принялся внимательно нас разглядывать, вероятно, желая отыскать убийцу, чтобы высказать ему свое восхищение.
— Как это случилось? — спросил он, поднимаясь и заранее предвкушая удовольствие от занимательного детективного рассказа, который ему предстоит выслушать. — Это невероятно, — добавил он, — просто невероятно! За пять лет моей работы комиссаром здесь еще никого не убивали. Господин судебный следователь…
Тут он замолчал, но мы вполне могли и сами закончить его фразу: «Господин судебный следователь будет очень доволен».
Отряхнув ладонью белую пыль с колен, комиссар промокнул вспотевший лоб и повторил: «Это невероятно!» — с таким сочным южным акцентом, что я даже позавидовал его ликованию. В этот Момент во дворе появилось новое лицо, в котором мы узнали доктора из Ментоны, пришедшего к Старому Бобу для перевязки.
— Ах, доктор, — обрадовался комиссар, — вы явились как нельзя более кстати. Исследуйте эту рану и скажите-ка нам, что вы думаете о подобном ударе ножом. Постарайтесь не изменять положение трупа до прибытия судебного следователя.
Доктор осмотрел рану и сообщил бездну всяких технических подробностей. Он не сомневался, что это действительно превосходный удар, направленный снизу вверх в область сердца, причем острие ножа, безусловно, пронзило желудочек.
Во время этой содержательной беседы между комиссаром и доктором Рультабиль не сводил глаз с госпожи Эдит, которая, как последнее прибежище, не выпускала мою руку. Ее взгляд избегал гипнотизирующих глаз Рультабиля, принуждавших к молчанию. А я чувствовал, что ей просто не терпится заговорить.
По просьбе комиссара мы все зашли в Четырехугольную башню и, расположившись в салоне Старого Боба, начали по очереди давать показания. Первой допрашивали матушку Бернье. Она заявила, что ничего не знает, так как сидела возле Старого Боба и ухаживала за раненым, когда мы все ввалились, как сумасшедшие. В спальне она находилась уже около часа, а ее муж оставался в привратницкой Четырехугольной башни и плел веревку.
Странная вещь, я почти не интересовался в этот момент тем, что говорилось и происходило на моих глазах. Гораздо больше занимало меня то, чего я не видел, но ожидал. Заговорит ли госпожа Эдит? Она отвернулась к открытому окну и смотрела в
Восклицания комиссара резали слух. По мере наших объяснений его удивление все возрастало, и, в конце концов, он объявил преступление невозможным. Очередь дошла до госпожи Эдит. Она уже открыла рот, чтобы ответить на вопрос комиссара, но в этот момент спокойный голос Рультабиля перебил ее:
— Посмотрите-ка вон туда, в конец тени этого эвкалипта.
— И что же там находится, в конце этой тени? — спросил комиссар.
— Орудие преступления, — ответил Рультабиль.
Он выпрыгнул во двор из окна и подобрал среди прочих окровавленных булыжников какой-то острый и блестящий камень, а затем поднес его к нашим глазам. Мы узнали древнейший скребок человечества.
XIX. ГЛАВА, в которой Рультабиль приказывает закрыть железные ворота
Орудие убийства принадлежало князю Галичу, но мы не сомневались, что оно было украдено Старым Бобом, и никто еще не забыл, как перед смертью Бернье обвинил Ларсана. При взгляде на покрытый кровью Бернье древнейший скребок, образы Старого Боба и Ларсана вновь объединились в наших встревоженных умах. Госпожа Эдит сразу поняла, что отныне судьба Старого Боба находится в руках Рультабиля. Ему достаточно было рассказать комиссару о странных происшествиях, сопровождавших падение Старого Боба в гроте Ромео и Джульетты, перечислить причины, заставляющие предположить, что Старый Боб и Ларсан — это одно и тоже лицо, повторить, наконец, обвинение последней жертвы Ларсана, и все подозрения правосудия были бы направлены исключительно на покрытую париком голову старого археолога. Госпожа Эдит в глубине души не переставала верить, что Старый Боб, находившийся в замке, был действительно ее дядей. Но она прекрасно понимала и то, что смертоносным скребком невидимый Ларсан нагромоздил вокруг старика столько подозрений, что наказание за это преступление вполне могло пасть и на него. Госпожа Эдит опасалась за судьбу своего дяди и за свою собственную. Она дрожала от ужаса посреди всех этих козней, как насекомое, попавшее под сачок. Таинственный сачок, сотканный Ларсаном из невидимых нитей и накинутый им на старые стены замка Геркулес. Ей казалось, что, сделай она всего лишь одно движение, одно-единственное движение губами — и оба они безвозвратно погибнут. Ей казалось, что адское животное только и ждет этого движения, чтобы поглотить свои жертвы. Поэтому, уже приготовившись говорить, она промолчала, испугавшись, в свою очередь, что заговорит Рультабиль.
Позже она мне призналась, что в эти минуты ощущала чувство ужаса перед Ларсаном, и, может быть, даже большее, чем все мы. Сперва она лишь усмехалась, слушая разговоры об этом оборотне, затем заинтересовалась им в связи с делом Желтой комнаты. Ее забавляло бессилие правосудия и его неспособность объяснить бегство преступника. Потом драма в Четырехугольной башне увлекла ее своей невозможностью объяснить его появление. Но здесь! Здесь, под полуденным солнцем, Ларсан совершил убийство прямо на наших глазах, в том месте, где никого не было, кроме ее самой, Робера Дарзака, Рультабиля, Сэнклера, Старого Боба и матушки Бернье, причем все находились достаточно далеко от привратника и не могли нанести ему смертельный удар. А Бернье обвинил Ларсана! Где же он притаился, этот Ларсан? В чьем теле? Она стояла под сводом, между Робером Дарзаком и мной, а Рультабиль находился перед нами, когда в тени эвкалипта, не менее чем в семи метрах от нас, раздался предсмертный крик. Матушка Бернье ухаживала за старым Бобом и никуда не отлучалась. Таким образом, никто из нас не мог расправиться с беднягой Бернье. На этот раз было непонятно не только, как ОН исчез и как появился. Неясным оставалось и то, каким образом ОН вообще здесь присутствовал. Да, теперь она тоже понимала, что бывают мгновения, когда, думая о Ларсане, можно потерять рассудок.